И теперь мой брат собирался умереть. Чтобы спасти тех, кого мы даже не знали.
— Работаем вариант Табиба. — подытожил Юрка. — За дело, ребята
— Погодите, погодите, погодите! — зачастил я. — Это я. Я должен остаться. Я ж не медик. А он – да. Он не может… Ирина отвела глаза. Юрка дёрнул плечом.
— Дед. — мягко сказал Табиб. — Ирка – фельдшер. Ты – двигателист. Без тебя никак. Остаюсь я.
Я ещё пытался возражать. У меня дрожал голос. И я частил, так, словно вот-вот скачусь в истерику. В общем-то, я был к этому близок. Но он просто сказал:
— Не надо, Дед.
Команда и пассажиры «Лун» приняли всё сразу. Никто не возражал. Не плакал. Не требовал взять его на борт. Все остались людьми.
Но знаешь, это было очень страшно: в тот момент смотреть им в глаза. Мы же были спасатели, понимаешь. Настоящие «марсоходы» с дальняка. А их спасти уже не могли.
И среди них, уже обречённых, стоял этот двухметровый дуболом. Брат мой. Говорил с ними, своим мягким голосом. О том, что мы должны сделать, чтобы переоборудовать челнок. А они его слушали. И слушались. Челнок мы переделали за день. Работали, как одержимые.
Хуже всего стало, когда пришлось вести туда детей. Никому такого не пожелаю. В какой-то момент я понял: не могу, я остаюсь здесь с Табибом, плевать мне на всё, я просто не могу смотреть им в глаза.
Но он снова оказался рядом. И сделал то, что делал, когда меня надо было утихомиривать по настоящему: положил свою лапищу мне на шею, склонился, упёрся своим лбом в мой лоб и повторил:
— Не надо, Дед.
Должно быть, со стороны мы являли странное зрелище, эта орясина в три погибели согнувшаяся надо мной и я, бессильно сжимавший кулаки, готовый расплакаться и заистерить, как девчонка. Он сказал мне на прощание:
— Давай, Дед. И улыбнулся так, словно я просто шёл работать в другую смену.
Девятнадцать дней, которые мы шли до встречи с «Полководцем Ке Бэк» растянулись в адскую вечность. Кислорода едва хватало, трое взрослых и двенадцать детей, а установка наша была расчитана уж никак не на такую ораву. Нужно было постоянно приглядывать за ранеными ребятишками, вовремя подключать их в «медикусам». Я спал сидя, если вообще спал. Нужно было следить, чтобы не накрылась система регенерации. Чтобы исправно работал сортир, прости, пожалуйста, за такие подробности. Нужно было заставлять детей есть и успокаивать, когда они начинали тихонько плакать.
Я не помню, чтобы дети плакали громко. Даже, когда я не мог объяснить им, почему папа и мама не полетели с нами.
А ещё я рассказывал им сказки. Представляешь, я рассказывал детям сказки. В этих сказках была пустыня, выгоревшее небо, караваны, которые шли по пескам и здоровенный, простоватый, бритый наголо джинн, который помогал путникам, который из любой ситуации умудрялся выходить победителем. Потому что был очень честным. И очень смелым. Догадываешься, как звали этого джина?
Мы тогда почти не разговаривали между собой. Юрка… Кэп… Юрка, если можно так сказать – стал кораблём. Мы же все понимали, что будет, если ещё и наша «блоха» накроется. Вот он и тянул нас сквозь пространство и время, натурально на себе тянул. Ему, как «эксу» приходилось куда тяжелее. Он ведь ловил эмоции этих ребят напрямую.
Ирина помогала переключать «медикусов», когда нужно было, колола ребятишкам успокаивающее и всё время отводила глаза. Единственный раз она напрямую посмотрела на меня, когда я начал рассказывать первую сказку про джинна по имени Табиб. В глазах её было что-то такое, что я всерьёз опасался, ещё секунда другая и мне придётся колоть «антишок» ей. Но сгинуло и Ира снова отвела взгляд.
Всё это время в меня в голове щёлкал внутренний метроном: минута, час, десять часов, день, второй, пятый, восьмой, двенадцатый. На пятнадцатый день, с утра, я понял… нет, даже не понял, просто почувствовал: мой брат погиб.
А ещё через четыре дня мы встретили «Полководца Ке Бэк». Когда я нёс тебя на руках, ты спал после «Медикуса». Маленький, тощий, в коконе стазис поля. Ты тогда показался мне невесомым, словно пёрышко.
Я не знал, что кто-то снял нас тогда. Как не мог знать того, что именно этот снимок растиражируют по всей информ-сети. Как символ. «Андрей Серёгин с самым младшим пассажиром «Лун Марса» Джоном Эштоном»
Остальное ты знаешь. «Полководец» принял вас на борт. Дозаправил нас кислородом и топливом, и мы бросились обратно. Не заходя на базу.
Мы не успели. Когда вышли к «Лунам», там уже было не протолкнуться от кораблей. Два «спас-карго», несчитано «блох», лаборатория Центрокосмоса, даже мобильный госпиталь с Пояса. И все, как и мы, опоздали. На борту не осталось живых.
Нам не дали подняться на борт. Тела эвакуировали и на «Лунах» работали криминалисты и эксперты Центрокосмоса.
Так мы с места в карьер въехали в расследование. Уже на борту спасателя выяснилось, что Табиб, используя медлабораторию «Лун» синтезировал чего-то-там-барбитал. За десять часов до того, как закончится кислород, он сообщил пассажирам, что у них есть сигнал со «Спас-карго», но тот сможет подойти только через двенадцать часов. Поэтому им нужно экономить каждый вздох. Он попросил их разойтись по каютам и надеть маски системы аварийного жизнеобеспечения. Предупредил, что даст снотворный газ, человек во сне дышит реже и это позволит им выиграть пару часов.
Никакого «Спас-карго» не было и в помине. Он обманул пассажиров. Команда была в курсе и подписалась под его решением. Табиб ждал.
Сам он оставался без маски. До последнего. На тот случай, если чудо всё-таки произойдёт и к ним успеют. Так и умер, правая рука на вентиле баллона с противоядием, левая – на баллоне со снотворным газом.
Дальнейшее можешь себе представить. Бумаги, комиссии, бумаги, разборы, бумаги, психокорректоры. Когда к каждому из нас приставили личного психокорректора, я понял – моей карьере на «дальняке» светит преждевременный конец. В отставку я уйду героем, но ключевое слово здесь – уйду. И максимум, на что после этого смогу претендовать – сидеть диспетчером на Магистрали, да и то, если «мозгокруты» не сочтут это слишком уж травмирующим занятием для бывшего спасателя.
Знаешь, я тогда был в таком состоянии, что у меня даже не осталось сил огрызаться.
Ты можешь судиться, можешь писать рапорты, можешь каждый год проходить процедуру переосвидетельствования, и, всё равно, где-то, намертво вшитые в твой личное дело, стоят проклятые пять-шесть цифр, закрывающие тебе Дальний Космос. Двадцать семь лет. А мне начинать жизнь по-новой.
Но мне-то ещё нечего, я ж ремонтник, вечный пассажир, а вот Юрке и Ирине… Вот им-то… И землю из-под ног вышибло, и небо закрыло.
Я не удивился, когда в один вечер в мою каюту постучали, я открыл, а на пороге Ирина. С таким лицом, что и без слов становилось понятно, зачем пришла. И вот не поверишь, в том момент, когда она шагнула ко мне, где-то, за правым плечом, как мне показалось, вдруг грянул радостный голос Табиба: «Подкаблучник!»
И всё, что я почувствовал в тот момент – злость! Мало того, что этот гад погиб, оставив меня горевать, так ещё и прикалывается надо мной после смерти.
С Иркой у нас сразу закрутилось по-серьёзному. Я такого не ожидал. Ты же сам понимаешь, это с Земли все на «дальняке» кажутся одной большой семьёй. Попробуй-ка при ремонтниках выскажись плохо о шахтёрах, или при шахтёрах – о пилотах. Настучат по всему, до чего смогут дотянуться. Быстро, качественно и больно.
На деле все куда сложнее. Спасатели, ремонтники, шахтёры – это одно. А пилоты – другое. Каста. До драк не доходит, но небесная братия всегда держится особняком от сухопутной.
А тут – Ирина. Пилот. Старше меня на три года. Ещё и выше на пять сантиметров. И в бывших у неё – Юрка. Трудно нам с ней было… но как-то мы с ней притесались друг к другу, что ли. Вроде бы и любви, охов-ахов этих нет, а… Мы словно заполнили друг друга. Все трещинки, выщерблины, пустоты – всё заполнено ей. И ты точно знаешь, что и у неё – также.
Забеременела она почти сразу. Ещё на базе, где мы ждали вердикта психокоррекции. И когда сказала мне об этом, сухо так сказала и добавила, что очень хочет этого ребёнка, я тебе клянусь – этот двухметровый облом снова заржал и рявкнул у меня за спиной: «Серёгин – снайпер! Ну ты Дед, дал!». Ну вот и кто он после этого?