— Ты прав. Мы не знаем ничего, — сказал я. — Как тебя зовут?
— Андрей, — ответил ребенок.
— Моего сына тоже зовут Андрей. И он – летчик-космонавт.
— И он узнает о космосе все?
— Конечно, — сказал я. — Конечно.
Четыре. Октябрь 2045 года.
— Конечно, — фыркнула Алиса. — Ты деда, знаешь все. Ты же умный, ты герой, ты ученый, космонавт. И, конечно, ты знаешь, что будет лучше для своей внучки и что ей делать.
— Алиса…
— Что? — Девушка почти кричала. — Мне пятнадцать лет, деда, я считаю себя уже в состоянии решать, что я могу и кем я хочу быть в этой жизни!
— Я просто за тебя боюсь. — Мое сердце колотилось. Я знал, что этот разговор состоится и знал, о чем он будет. Я просто думал, что он произойдет не сегодня. И не завтра. Когда-нибудь. Может, не скоро. Я ошибался насчет своей внучки.
— Послушай, деда, — сказала она мягко. — Я хочу быть кем-то. Делать что-то. Стать настоящим человеком. Я хочу оставить что-то в этом мире. И мне не «еще» пятнадцать. Мне – «уже» пятнадцать.
Я смотрел на Алису и видел в ней ее отца. Отца, которого она никогда не видела.
Мы теряем, мы находим, мы создаем, мы разрушаем. но мы не можем изменить естественный ход вещей. Мы двигаемся вперед и это движение требует своей платы. Огромной, подчас. Но мы не можем изменить этот естественный ход.
Три. Май 2059 года.
Проект «Чайка» долго не был возобновляли, несмотря на все уверения властей. Потребовалось одиннадцать лет с момента той ужасной катастрофы. Пересмотрели все. Технологии, подход, идею, безопасность. Попытались заживить раны. Раны зажили, но шрамы остались.
Мы покорили планету, даже две. Мы получили чистую энергию, исследовали океаны, победили бедность и голод, мы почти достигли мира во всем мире. И взгляды людей снова устремились в космос.
Родилась новая «Чайка». Корабль, способный на все. Сто с лишним лет робких попыток расширить свой мир – и мы получили свой очередной шанс.
Новый корабль, новый капитан, новый вызов. Я знаю, что я скоро умру. Мои часы тикают все громче и громче, завершая свой ход. Их завод почти подошел к концу. Из своих семидесяти девяти лет жизни шестьдесят я посвятил тому, чтобы оставить свой след. Удалось ли мне? Не мне судить. Возможно, я хотел большего. Я не смог поучаствовать во всем, чего я хотел. Я никогда не был на орбите Сатурна, не победил старость, не вылечил все болезни, многое так и осталось для меня секретом. Все еще впереди. Не у меня. У нас. У человечества. Все у нас получится.
Два. Апрель 2061 года.
Эта больница – настоящее мучение. Убежище для безнадежных. Как же это, все-таки, неприятно. Столько идей, столько мыслей, столько желаний. Но нет самого главного – времени.
Стену напротив моей постели заполнил экран. Звезды, миллионы звезд. Где-то позади красный диск Марса. Главный же объект трансляции сверкает посреди. Неповторимый, неподражаемый плод человеческого гения, воплощенный в тысячах тонн металла. Прекрасный, возбуждающий, великолепный корабль. Моя новая «Чайка» Я чувствую, что жил не зря.
— Капитан Соколова на связи. Системы стабильны. Тридцать секунд до запуска. Голос Алисы прорывается сквозь помехи.
— Три. Две.
Один. Апрель 2061 года.
— Поехали!
u1timate
498: Соответствовать идеалу
Я разглядывал электронику в раскуроченном пульте. Несколько импульсных катушек явно требовали замены, по-видимому, из-за приближающегося пыльника вся магнетика пошла по швам. Нехорошие на Марсе бури – не только песком заваливают, но еще и электронику трясут так, что мы, технари, за голову хватаемся. Многовато феррума в грунте, а может еще по какой-то причине – напрочь глушило радиосигналы, а даже сверхпрочные конденсаторы выходили из строя от странного, пока плохо изученного резонирующего эффекта. Как известно, полетела магнетика – жди косяков с куполом. А кому улыбается остаться перед пыльником без защиты? Впрочем, Митю, моего единственного на дальнем посту напарника, это, похоже, не сильно волновало.
— Основа антивещества, восемь букв, — произнес в пространство он, почесывая бороду.
— Хрен его знает, — пробурчал я. — Ты мне лучше скажи, почему у нас конденсаторы все полопались?
— Конденсаторы? А хрен его знает, — задумчиво отозвался Митя. — Так, восемь букв. Позитрон? Не-е-ет! Филлирон? Квазимод?
— Сам ты квазимод! — я запустил в Митю вырванной катушкой конденсатора. — Радио лучше включи, кроссвордист. Пока ловит еще.
Митя послушно покрутил регулятор приемника. Раздался расслабляющий щебет дикторши с «Голоса Советов», единственной русскоязычной радиостанции, вещавшей на красную планету.
— А сейчас, для тех, кто на Марсе, пламенный привет с Земли! — звонко воскликнула ведущая.
— Эк, я удачно попал. И тебе привет! — весело сказал Митя.
— Специально для советских космонавтов мы поставим песню Ляписа Трубецкого «Буревестник»!
— А давай! — продолжал Митя свою дурашливую беседу с приемником.
Зазвучала веселая мелодия, Митя хрипло прокашлялся, он явно наметился подпевать солисту. Но звуки музыки вскоре сменил треск помех, а спустя несколько секунд радио и вовсе заглохло, и слышно стало только тихое шипение в унисон свисту ветра снаружи.
— Ну, все, наслушались. Проклятый пыльник. Теперь только завтра будет связь. Ладно, налью-ка я чайку, — не унывающий Митя подошел к столику с настоящим электрическим чайником – роскошь на Марсе несусветная. Как мы этот чайник пропихивали в расписанную до последнего грамма экспедицию – это вообще отдельная история.
Я закончил возиться с электроникой и тоже налил себе чаю. Посмотрев в окно нашей «инженерки», как иногда называли мы свое пристанище, я отметил, что видимость сильно снизилась – пыльная буря, надвигающаяся с востока, была еще далеко, но ветер уже вовсю катал волны песка по барханам.
— Мощный пыльник. Прямо как тот летний, помнишь? Марсоход свой французы до сих пор не могут найти – похоронило так, как будто они сами его закопали в пустыне.
— Через час накроет, — уверенно отозвался Митя. — А глянь-ка, штатовские не спешат под куполом прятаться.
— С чего взял?
Я посмотрел в сторону американской базы. Недалеко от нашей «инженерки» Штаты пару месяцев назад основали исследовательскую станцию. Вообще-то, Марс большой, и ставить аванпост так близко – это наглость, граничащая с неуважением. Американцы! Что с них взять?
— Да, вон смотри, как флагшток качается. Включили бы защитный контур – стоял бы прямо, ветер-то через силовые поля не проходит.
И точно, десятиметровый флаг, гордость американской базы, шатался как сумасшедший. Того и гляди, оторвется и полетит в пустыню – здешний ветер и не такое может, вот будет смеху-то, если янки свой звездно-полосатый потеряют на Марсе.
— Слушай, а чего это у них маяк горит не ровно, а мигает? — спросил глазастый Митя.
Я присмотрелся. Последовательность показалась знакомой. Три коротких, три длинных, три коротких. Сигнал бедствия что ли?
— Митя, включи общий канал, вдруг еще ловит!
Он перевел приемник на нужную частоту. Сперва шли помехи, но вскоре послышалась иностранная речь. Не английский. Французский!
— Ты понимаешь по-французски? — спросил я.
— Нет, но думаю, не понадобится. Сейчас по-русски заговорит. Или по-китайски. Похоже, обращение ко всем народам на Марсе.
И точно, стоило Мите договорить, как из динамика на хорошем русском донеслось:
— Внимание, всем кто меня слышит! Это станция Фокстрот! У нас одновременно вышли из строя основной и резервные генераторы. Мы полностью лишились защитного контура, экипаж находится без сознания от резкого перепада давления. Приближается пыльная буря, базе будет нанесен критический ущерб. Прошу помощи! Митя схватил коммутатор.
— На связи Дмитрий Громов, пост Лебедь-14. Советская марсианская миссия. С кем я говорю?
— Дмитрий Громов, это центральный компьютер станции Фокстрот. Вы можете оказать помощь моему экипажу?
— Компьютер?! — воскликнул Митя. — А ну-ка, докладывай, что там у вас произошло? Живые есть? Если на связь вышел компьютер, значит ситуация действительно серьезная.