Но это была мелочь, в целом же снова установилось равновесие. Однако очередным вечером случилось следующее: Моренц сказал «пойду пройдусь» – что на его языке означало «до завтра» – но вернулся через минуту, сделал жест следовать за ним и тут же скрылся. Никита машинально поднялся, подчиняясь бессловесному приказу, а так же чувству неизвестности, и вышел.
Ближе к «вечеру» свет на корабле приглушали, ненавязчиво подталкивая сохранять режим; особенно это было заметно в осевых отсеках. Они сейчас казались Никите неожиданно чужими, и даже опасными.
В третьем отсеке они обнаружили Кэтрин. Она сидела у стены своей каюты, уткнувшись лицом в колени, тихо всхлипывала и вздрагивала. Никита было кинулся к девушке, но был остановлен возгласом Моренца:
— Оставь. Шок.
Тон – этот тон, словно речь шла не о человеке, а о ненужной вещи – поразил Никиту, но перечить не было смысла. Он отступил. Моренц готовился ступить в темноту третьего отсека и… На какой-то момент Никите почудилось, что где-то поблизости притаился невиданный зверь, только и ждущий, когда люди переступят невидимую черту, ждущий момента, чтобы наброситься.
— За мной! — скомандовал Моренц. («Никого нет!») Наваждение исчезло. Всего-лишь… Глупость какая!
Моренц, подобно собаке, напавшей на след, рванулся дальше. Никита тряхнул головой и решил не отставать. Они пересекли второй отсек, первый, поднялись по лестнице, и замерли у дверей в рубку.
Несколько секунд Моренц стоял так, задержав дыхание и прислушиваясь, но, конечно же, ничего слышно не было. Моренц сделал Никите знак отойти в сторону и несколько раз ударил по двери.
Снова наступила тишина. Никита уставился на двери, точно загипнотизированный и чувствовал, как внутри разрастается ожидание неотвратимого ужаса, который выпрыгнет сразу после раскрытия дверей; чувство это крепло и нарастало, словно гул приближающегося самолёта.
Двери раздвинулись, но ужаса не было, а была следующая картина: в глубине рубки стоял капитан судна, а ближе, спиной к входу, был ещё один мужчина, которого Никита никак не мог узнать. Позади них взволнованно перемигивались приборы.
Парень повернулся, и лицо его исказилось, как если бы он увидел нечто кошмарное и собирался закричать. «Бирманец, ну конечно!» – мелькнуло в голове у Никиты.
Но бирманец не закричал, а лишь прошипел что-то. Никита смог разобрать только местоимение «ты», которое тот произнёс в самом начале на эсперанто.
Бирманец встал вполоборота, точно хотел одновременно видеть и капитана и вошедших – но это было невозможно. В руках он держал пистолет.
— Брось оружие, — глухо произнёс Моренц, на что парень снова что-то пробормотал на своём языке – и в этот момент капитан подступил ближе (бирманец определённо услышал это, но было поздно), и Моренц тоже подступил ближе.
Никита не сразу понял, отчего тело вдруг стало таким тяжелым. Он отшатнулся к стене, успев увидеть, как скручивали парня с пистолетом – и потерял сознание.
III
Очнулся Никита в своей каюте. Первым его вопросом был:
— Как Кэтрин?
— Гораздо лучше, чем ты, — ответил Моренц. И, помолчав, вдруг заговорил: – Знаешь, ты мне ведь, возможно, жизнь спас. Знать наверняка не могу, но на то похоже. А, как сказал бы наш комполк – пережитки древних военных традиций, но, чем чёрт не шутит, ведь я тебе действительно теперь обязан.
Никита посмотрел удивлённо сначала на Моренца, затем, чуть подняв голову, на себя.
— Пулю мы вынули, — холодно сказал Моренц. — Тебе очень повезло.
— Мы? — поинтересовался Никита, проверяя, до какой меры можно вздохнуть, чтобы боль не усиливалась.
— Мы с Кэтрин, — ответил Моренц и поглядел на дверь.
Никита замолчал. Трудно сказать, что повлияло на него больше – физическая слабость после ранения или сама ситуация.
— А что с ним теперь будет? — спросил отстранённо Никита. — С бирманцем?
— Не знаю, но очень сожалею, что теперь нет смертной казни.
Никита не сразу понял смысл последних слов. Моренц заметил это и поспешно ухмыльнулся:
— Однажды у командования возникли вопросу по поводу моей квалификации – пришлось целый месяц беседовать с психологами, пока они не убедились, что со мной всё в порядке. А этому бедняге несколько лет придётся слушать речи исправителей. А в тюрьмах они куда надоедливее, — пояснил он. Никита молчал. Но в тишине этой происходило невидимое стороннему наблюдателю сражение. Неумно будет говорить, что сражение это касалось исключительно Моренца и Никиты. Столкновение было делом сил более значительных, чем два человека.
— Зачем вы так, — ответил Никита. На мгновенье взгляд Моренца застыл, а на скуле проступил крохотный желвак. Никита продолжал: – Вы ведь лжёте. Вы действительно желаете этому человеку смерти. Я вас не понимаю…
Моренц, должно быть, не ждал такой реакции от своего «спасителя», но сориентировался быстро, как и подобает людям его профессии.
— Гадёныш мог кого-нибудь убить. Тебя мог убить, капитана, меня, или даже Кэтрин. Неужели это трудно осознать?
Внутри у Никиты уже нарастало такое напряжение, какое обычно испытывает человек, впервые серьёзно возражающий старшему и сильному, при этом твёрдо уверенный в своей правоте, и лишь инстинктивно опасающийся последствий. Под натиском этого напряжения-воодушевления отступила усталость; ноющая боль в груди отошла на второй план.
— Да, — произнёс Никита с твёрдостью, несвойственной его положению. — Мне трудно это осознать. Он не убил никого. И он мне не враг. Не мне, не вам.
— А, жертва? Моя?
— Обстоятельств.
— Что ж, легко говорить слова, за которыми ничего не стоит. Ты хоть и получил свою порцию свинца, но этого, очевидно, недостаточно.
— Мне жаль, что… — только и ответил Никита. Он не определился до конца, чего ему было жаль большею
— Тебе жаль.
«Да, — подумал Никита, — а ведь он мог бы со мной и по-другому говорить, я уверен. Но что его останавливает? Пролитая из-за него кровь?»
— Порочный круг, — сказал Никита.
— Естественный ход вещей, — ответил Моренц.
Никита хотел ещё что-то ответить, но кольнуло в груди, и нить мысли ускользнула. У Моренца дрогнули уголки рта, а глаза прошептали: «ничего ты не понимаешь». Никита неглубоко, но шумно вздохнул и приготовился ответить Моренцу на этот его взгляд, однако эмоциональный пик был пройден, нахлынули усталость и голод, и уже ничего не хотелось говорить.
IV
Стены из полупрозрачной стеклокерамики светились мягким белым светом с едва уловимым кремовым оттенком. Определить расположение светильников было нельзя – свет лился равномерно со всей поверхности.
Никита расположился на скамейке и наблюдал за тем, как пассажиры, и члены экипажа проходили мимо и скрывались за поворотом. Одной из последних вышла Кэтрин, несмело, как бы виновато, улыбнулась. Никита улыбнулся в ответ.
— Так-так, а где раненый? Вы, как я понимаю?
Никита обернулся. Перед ним стоял невысокий мужчина в белоснежной форме работника лунопорта. Мужчине было около шестидесяти лет, но густая эспаньолка сильно молодила его.
— Я – ответственный за безопасность данного лунопорта, меня зовут Жан, — произнёс он скороговоркой и протянул руку. — Мне сказали, что вы вполне хорошо себя чувствуете. — Дождавшись кивка Никиты, продолжил: – Пойдёмте в мой кабинет, чтобы мы могли поговорить. Вы точно в порядке? Не лукавите? Хорошо, замечательно! Пойдёмте.
Тем временем трое конвоиров (в форме почти как у Жана, не считая беретов и знаков отличия) вывели бирманца. Следом появился поникший капитан. Он хотел было обратиться к Жану, но тот лишь отмахнулся, добавив, что с ним уже разговаривал. Жан мягко развернул Никиту и повторил «пойдёмте».
— Если вы беспокоитесь о своей должности, — раздался сзади голос. — То не беспокойтесь слишком сильно. У него было десять лет для моральной подготовки, и больше года для изучения системы безопасности лунных космопортов. А при подобающем упорстве можно и во Дворец Советов пронести оружие. Или его компоненты.