Нам нужна была вся Вселенная, целиком и полностью, без дураков. Все это пряталось где-то внутри с самого начала. Все эти парни в дебрях еловых лесов, в меловых темницах монастырей. Композиция рублевских икон и бряцанье доспехами на поле Куликовом. Нам было слишком тесно и мало – этого, земного. Мы абстрагировались. Велиречивым бояном растекались по Мировому древу, дикими волчьими стаями рассыпались по степям и снегам, и шире и дальше и выше – под самые облака.
Мы просто верили в Будущее. Стояли по колено в говне и соломе, а смотрели – вперед и вверх. Один парень придумал ракеты, второй – как их строить. Потом еще один улыбнулся, махнул рукой и полетел вперед и вверх. По пути к далеким звездам. И тогда все поняли, что наступает НАШЕ будущее.
И теперь у нас есть все эти механические помощники, информационные сети, у нас есть достижения медицины и экологическое равновесие. У нас нет войн, Планета – с большой буквы – одна на всех. И целый самосвал полной свободы. Хочешь творить – твори. Хочешь любить – люби. Хочешь лепить глиняные горшки – мы синтезируем тебе тонны этой глины. Хочешь пиликать на скрипке с утра до вечера – у тебя всегда найдется пара слушателей. Они будут слушать тебя просто из деликатности. Потому что так воспитаны. Я родом из СССР, планета Земля. Из поколения, дотянувшегося до звезд.
На панели визора в ленинской комнате – бугристая физиономия секретаря ЦК Партии Зубакова. Твердит об успешном старте первого этапа терраформирования Марса, об интеграции, об эффективном сотрудничестве в технологическом и экономическом аспектах…
— Я прямо готов расцеловать эту его бородавку, — Корн пшикает кольцом пивной банки, поднимает ее, роняя на ковролин хлопья пены. — Мы сделали это, а?
— Верно, дружище.
Я чокаюсь с ним своей банкой, делаю глоток, блуждая рассеянным взглядом по ленинской комнате. У нас тут и стеллаж с классиками марксизма, и бюст Циолковского, и кадка с мохнатой пальмой, и фонотека с ностальгическими пластинками психоделического рока – от «Песняров» до «Аквариума», и обязательные репродукции Куинджи и Дейнеки на стенах, и мини-бильярд и даже массивный автомат для газировки с сиропом. Все, чтобы почувствовать себя как дома. В комнату заглядывает дежурный связист:
— Морально разлагаетесь?
— Ой, Жора, разлагаемся, — сияет Корн улыбкой чеширского кота.
— Дерябин, у тебя личный вызов по четвертом каналу – снизу!
— С Марса?!
— Ага, — растерянно улыбается связист. — Эллизий-4. Ждешь кого?
— Кто это, кто это, Антоха? — частит Корн. — Это ведь та, про кого я подумал, да?! Да?! Я медленно отставляю банку на стол. Выбираюсь из уютного плена кресла.
— Эй-эй, Антоха, чего это у тебя с лицом? Ты только тут не падай, слышишь? По этому полу Жора своими сапогами ходил, он антисанитарный! Верно, Жора? Может проводить тебя до КаПэ? Изображаю что-то вроде улыбки. Прикладываю палец к губам:
— Корн, умоляю…ни слова!
— Вас понял, Герань! Затыкаюсь!
У Агнии новая стрижка – короткая, озорно-мальчишеская. Косая челка падает на глаза. Глаза – все те же. Глубокие зелено-янтарные омуты, в которых хочется утонуть. Коллапсары зрачков, в которых хочется потеряться навсегда.
— Ты забыла у меня свою сережку.
— Я ничего не забываю, Дерябин.
— Так и думал. Хотелось так думать, во всяком случае…
— Рада тебя видеть.
— Я-то как рад. Думал, ты все еще на Поясе Астероидов.
— Прилетели только сегодня. Проверили первичную разведку. Развернули «Челюскинца», обживаемся. Теперь тут предстоит много работы.
— Знаю, мне уже товарищ Зубаков сообщил по новостям.
— Ох, Антон… В своем стиле!
— Ох, Агния! Как всегда – обворожительна в гневе!
— Мы тут разворачиваем клим-купол. На равнине Эллизий, у самых Борозд Гефеста. Это я к тому… Что тебе теперь, наверное, полагается отпуск?
— Так точно, две недели.
— Знаешь, у нас тут, конечно, от добровольцев нет отбоя, но работы хватает. Работы ужас как много. Я помню про ваши традиционные крымские недели с Корнеевым, но… ты ведь еще помнишь, как водить краулер?
— Мне надо подумать над этим предложением, дорогая моя.
— Ну, тогда, дорогой мой… до связи?
— До связи, Агния.
Я некоторое время смотрю на экран, все еще слышу эхо ее последней фразы, сказанной, прежде чем отключить визор: «люблю тебя».
— А я тебя, — беззвучно шепчу в ответ.
Я вытаскиваю из нагрудного кармана футлярчик, в котором хранил все это время ее сережку. Бережно вытаскиваю, смотрю на свет ламп – на запаянные в стекло крошечные гранулы земной почвы. Возвращаюсь в ленинскую комнату:
— Есть неплохая мысль по поводу отпуска, Корн.
— У меня тоже. Как насчет рвануть в Крым, все две недели не вылезать из гамака, на визоре «Старики» и «Тихоход». И целое гребаное море пива и горные хребты шашлыков, а? Каково?
— Кое-что получше.
— Готов воспринимать, Контроль. Излагайте вводную.
— Две недели в респираторе и защитном костюме, тучи красной пыли, очень тесно и холодно, компот из концентрата и замороженные котлеты. Каюты с низкими потолками. Работа с утра до вечера. Искусственный свет. Отвратительный кофе. Но… совершенно фантастические закаты. А уж люди какие приятные! И, кстати…
— И кстати…?
— Ты же еще помнишь, как водить краулер?
Он щурится, качает вихрастой головой, сминает пивную банку гармошкой. Встает с кресла:
— Герань… готовность два!
— Форсаж! — улыбаюсь я, ударяя со штурманом кулаком о кулак.
Райн Алекс
476: Луна за железной стеной
За окном свирепела вьюга, и болезнь Гжегожа давала о себе знать. Он полез в домашний бар, но извлеченная бутылка огорчила пустотой. За вином Гжегож перестал ходить давно, когда суставы начал скручивать в узлы неприятный диагноз. «Хоть на водку переходи!», — коренной поляк поморщился. Спирт он употреблял наружно, протирая клавиатуру или лупу – раньше Гжегож собирал часы, любовно называл их ларчиками для времени. Мастерской владел прадед, но потом товар вдруг остался без спроса. Дело загнулось, а его собственные часы жизни пошли со сбоями. Последние две радости – журек в забегаловке неподалеку и бутылочка пива «Жывец» у Гжегожа отобрал неумолимый артрит, сделал каждый шаг мучением. Сейчас Гжегож сидел в кресле, кутаясь в одеяло, и гипнотизировал турку. Кофе сам по себе не варился, а автоматы с пультами управления он не признавал.
Ветер стучал в окно. В коридоре мерещились шаги. Гжегож почти дремал над газетой, и очки сползали с покрасневшей переносицы. Со стуком они упали на пол, оставили хозяина в тумане плохого зрения.
— Езус Мария! — Гжегож перекрестился, увидев мелькнувший силуэт. Призраки прошлого дразнили подслеповатого поляка, оживляли воспоминания о женщинах, когда-то варивших суп на этой кухне.
— Вот. Возьмите, пожалуйста, — услышал Гжегож и обомлел. Кто-то вложил в его руку очки вместе с сомнением – стоит ли их надевать?
— Не бойтесь. Мы – друзья, — заверил женский голос на чистом русском языке.
Как истинный поляк Гжегож не оценил заявления. Друзьями русские и поляки были только на карте, исторически связывались торговлей, а потом и вовсе разделились железной стеной. Граница прошла по линии украинского Днепра.
— Ska,d pani jest? — решил проверить Гжегож и одновременно вооружил зрение диоптриями. Вопрос не требовал ответа. Перед ним стояла молоденькая девушка. Облегающий серебристый комбинезон подчеркивал ее славянское очарование. Гжегож разглядел все: от длиннющей косы до больших голубых глаз.
— Простите, — гостья захлопала ресницами. — Я сейчас включу переводчик.
Девушка коснулась виска пальчиком, как сенсорной панели, и попросила повторить вопрос.
— Я с Луны, — ответ сразил Гжегожа сильнее языка Киевской Руси. Споры по поводу баз на обратной стороне ночного светила утихали потихоньку. Обделенные космическим пространством нации смирялись – только у Советов хватило бы терпения и денег освоить спутник Земли.