Сталинизм оказался чем-то вроде мести. Россия вдруг с удивлением для себя обнаружила, что ею правят с византийской ритуальностью, но лишенной византийской красоты и уважения, и с западной научностью — но без западной свободы исследований. Заманчиво, конечно, рассматривать чистки 30-х годов как некий ужасный апогей абсурдной тоталитарной логики. Но для историка культуры ужасы сталинизма не кажутся ни случайным явлением, ни неизбежным следствием русского наследия. Глядя с иронической точки зрения, он может заключить, что чистки привели к своего рода очищению, причем с последствиями гораздо более глубокими, чем предполагалось исходно, — невинно страдавшие создали возможности для достижений новых поколений.
Возможно, Сталин вылечил русских мыслителей от их страсти к абстрактным умозаключениям и от жажды к преждевременным утопиям. Страсть к конкретному и практичному, которая так типична для послесталинского времени, может привести к образованию менее яркой, но более устойчивой культуры. Давно не собирали урожай на полях политических институтов и артистического самовыражения. Однако корни творчества в России глубоки, а почва плодородна. Какие бы там ни появились цветы, они будут более устойчивыми, чем эфемерные соцветия прошлых лет.
В наш век претензий вполне возможно возрождение хитроумия здравого смысла. Однако западным обозревателям не стоит покровительственно относиться к нации, вырастившей Толстого и Достоевского и пережившей в последнее время так много. Нетерпеливые зрители, привыкшие к изделиям в пакетиках, вынуждены заново открывать для себя, «как зреют фрукты, как растет трава». Возможно, путь новых открытий будет параболическим, как у Колумба в стихах Вознесенского: «Инстинктивно плывите к берегу… Ищите Индию — найдете Америку!»
Жизнь — из смерти, свобода — из тирании: ирония, парадокс, дающий слишком много надежд. Необходимо вернуться к реалиям не выросших еще растений, корабля, который все еще в плавании. Еще, возможно, не все бури прошли. Может быть, мы все еще в «юном отважном мире» Миранды и до Просперо нам далеко. Возможно, это поколение, как сказал Евтушенко, «Наполеонова кавалерия, бросившаяся в реку и образовавшая мост, по которому остальные перешли на другой берег».
Итак — образ другого берега. Наполеоновы ассоциации, полные мелодраматизма, оказываются неадекватными. Кажется, что ты оказался на середине одной из могучих русских рек. Нет ни моста, ни лоцмана, ни карты для будущего штурмана. Местные жители все еще ходят по зигзагообразным линиям, которые издали кажутся бессмысленными. Но чем ближе подходишь, тем больше видишь внутреннюю мощь: «Добродушное, неторопливое спокойствие людей, считающих, что жизнь есть движение по горной реке, промеж мелей и скрытых скал». И чувствуешь, что глубокие течения несут тебя все дальше и дальше в открытое море. И начинаешь понимать: ничто — ни шторм недавних времен, ни обманчивые рифы, что лежат впереди, не остановят их на пути к давно обозначенной, но еще невидимой цели — к другому берегу.
«Тайм»:
Михаил Горбачев — человек десятилетия
В номере американского журнала «Тайм» от 1 января 1990 года было сообщено, что М. С. Горбачев признан «Человеком десятилетия» («Человеком года» этого журнала он уже был). Событие не просто приятное для советских людей, но и очень значимое, ибо является свидетельством изменения — в положительную сторону — отношения к СССР рядовых людей Запада (а не только хорошо информированных советологов типа Стивена Коэна). Практически весь этот номер посвящен лично М. С. Горбачеву, а также событиям прошлого года в нашей стране и в Восточной Европе. Безусловно, 1989 год явил собой триумф политики Советского правительства на международной арене; возможно, поэтому «Тайм» от 1 января 1990 года стал, вероятно, первым западным журналом в истории отношений Восток — Запад, который посвятил около 60 страниц рассказу о положительных чертах процессов, происходящих в СССР. Мы приводим здесь статьи из журнала, имеющие отношение к теме нашей антологии. Вы наверняка заметите, что в этих материалах крупнейшие американские публицисты признают то, о чем (см. выше) Биллингтон писал в 1966-м. а Коэн — в 1982 году. Нам остается лишь повздыхать вместе со Строубом Тальботтом (см. ниже) о том, что бы было, если бы на Западе некоторые вещи осознали раньше, чем 1 января 1990 года…