После ужина я перетащил ружья к себе в спаленку. Забрал из горницы лампу, расстелил на лавке тряпицу и разложил оружие. Достал маслёнку, ветошь, шомпол, и принялся за работу.
Заняв руки привычным делом, сам я погрузился в размышления.
Полупрозрачная женщина в доме — явно не плод моих фантазий, до белой горячки я тут пока допиться не успел, несмотря на все старания Ерофеича. Стало быть, прав староста. В доме, что называется, «нечисто». Правда, на первый взгляд, призрак никакой опасности не представлял. А вот загадок в себе таил массу.
Во-первых, призрак назвал меня по имени. И, кажется, сначала спутал с отцом. Уже одно это было странно. Но куда страннее было другое.
«Дар. Проснулся, стало быть…»
Дар. Какой дар? В роду Дубравиных отродясь одарённых не было — по крайней мере, тем даром, о котором толковали церковники да перешёптывалась голь необразованная. Ни лекарей, ни ведунов, ни… никого. Ну, если, конечно, не считать даром способность государю-императору служить в трёх поколениях, пока на мне служивая династия не оборвалась. Так при чём тут я?
Дар. Проснулся. Что мог иметь в виду призрак?
И тут меня пробрало.
Я вспомнил то чувство, которое испытал, когда с перепугу гаркнул «Стоять!» мёртвому волку. Будто ледяной жабы коснулся. Вот только жаба та сидела не на дне колодца, а… В башке у волка. Будто я до его мёртвого разума дотянулся, отдал приказ — и тот послушался. Подчинился. На какую-то секунду, на миг, но…
Я отложил фузею и уставился на свои руки. На лбу выступил пот.
Да ну. Не может быть.
Я знал только об одном «даре», который позволял коснуться мёртвого и заставить его слушаться. И называли этот «дар» некромантией.
Любое колдовство, которое не было согласовано с церковью, в Империи было под запретом. Но если тому, кто себя вообразил ведуном, могли плетей всыпать и отпустить с миром, то за подозрение во владении мертвяцким даром сжигали. Иногда — без суда и следствия.
Церковь считала, что именно некроманты спровоцировали мертвяцкий мор — а я считал, что им так просто удобнее считать. И власть церкви крепче, и неугодных под шумок списать можно, и голову ломать, отчего мертвяки поднимаются, не надо. Байки для люда тёмного.
А теперь я сидел на лавке в крестьянской избе, при свете лампы, с ржавой фузеей на коленях, и понимал, что, возможно, сам стал такой «байкой».
Замечательно. Просто замечательно.
Я вытер пот рукавом, выдохнул и заставил себя вернуться к ружьям. Однако уже через минуту, поняв, что работать больше не в силах, сдвинул весь арсенал на край лавки. Потом. Всё потом. Ружья, призраки, мертвецы, дар… Со всем разберусь, медленно и последовательно. Но — потом. А сейчас — спать.
Погасив лампу, я лёг. За стеной что-то скреблось. Мертвяк или мышь — в этой деревне уже и не разберёшь.
Уснул быстро. Снилась чушь.
Утром я проснулся разбитый, будто и не спал. Болело всё: руки, спина, поясница… Всё же отвык я от активностей таких, как ни крути. А вчера и с волком дрался, и стволы грузил, и потом ружья до полуночи драил… Ну, ничего. Расхожусь понемногу.
Марфа подала завтрак — каша, простокваша, краюха. Я ел и прикидывал план на день.
— Ерофеич, — сказал я, когда староста сунул нос в горницу. — Как позавтракаю, мужиков собери. Всех, кто на ногах. И Григория ко мне кликни поначалу. Можно прямо сейчас. Поговорить с ним надо.
Ерофеич кивнул и испарился. Исполнительности ему не занимать, этого не отнять.
Григорий явился через четверть часа. В дверях, как обычно, задел макушкой притолоку, поморщился. Сел, опёрся на ружьё, уставился на меня вопросительно. Немногословный мужик.
Я молча выложил на стол вычищенные стволы. Два штуцера, три фузеи, пистолеты, мушкетон. После ночной возни ружья выглядели, пускай, не как новые, но вполне рабочие.
Григорий осмотрел наш арсенал со знанием дела. Взял штуцер, взвесил в руке, проверил замок, открыл полку, заглянул в ствол на свет. Кивнул.
— Солидно. Дедово?
— Дедово.
— Добрые стволы, — он положил штуцер обратно. — Только вы это, барин… Подумали бы вы хорошенько, ежели нашим дуракам в руки давать.
— А что?
— А то. Они ж не пропьют — так потеряют. Или задницы друг другу поотстреливают, с них станется. — Григорий побарабанил пальцами по столу. — Они ж сложнее вил да топора в руках отродясь ничего не держали. А здесь обращение требуется.