— Я примерно так же думаю, — кивнул я. Григорий только подтвердил мои мысли. — Потому у меня есть план. Но об этом позже. А сегодня… Значит, смотри. Частоколом надо дальше заниматься. Не забор у нас — слёзы. Так что сегодня опять в лес с мужиками пойдёшь. Без меня, у меня тут дел — по горло. Справитесь?
Григорий поморщился. Было видно, что идти в лес без меня ему не хотелось, но перечить он не стал. Это если б Ерофеич его попытался напрячь, был бы послан по матушке, наверное, а меня — не решился. Да и зауважал он меня после вчерашнего, это видно было.
— За старшего у них будешь, — подсластил пилюлю я. — Без тебя сгинут они в том лесу.
— Ладно, — неохотно согласился Григорий. — Пойду, как не пойти. Дело вы говорите, барин. Только эт самое…
Я внимательно посмотрел на него. А Григорий внимательно смотрел на один из пистолей. И глаза его при этом горели.
— Можно мне? — он даже указывать не стал, понял, что вижу я, куда он смотрит. — А то штуцер пока перезарядишь… А если мертвяков больше двух…
Я широко улыбнулся, подхватил указанный пистоль, подбросил его в руке и протянул, рукоятью вперёд.
— Бери, Григорий. Владей. Жалую тебе за службу верную.
Здоровяк будто ушам своим не поверил. Вскочил, грохнулся башкой о балку, поморщился, но тут же просиял.
— Спасибо, барин! Век не забуду! Всё… Всё в лучшем виде сделаю!
Сграбастав пистоль, он подхватил свой штуцер, и, продолжая уверять меня, что всё будет сделано, как надо, покинул горницу. А я улыбнулся.
Вот ведь как. Медведище, а не мужик! Борода чуть ли не в пояс, а тут игрушку новую получил… Да от самого барина! Пистоля мне было не жалко — своих хватает. А вот Гришка за меня теперь тому самому медведю пасть порвёт. Даже мёртвому.
Убрав со стола, я собрался и направился в кузню. Настроение стало чуть получше.
Кузню я нашёл по звуку. Мерный, ритмичный лязг железа о железо, и приглушённый бубнёж, будто кто-то разговаривал сам с собой, раздавались из приземистой постройки на краю села. Из широкой трубы валил дым, а из распахнутой двери тянуло жаром и воняло горелым углем.
Я шагнул через порог и остановился, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полутьме после яркого дневного света. А когда привыкли — я аж крякнул от удивления.
Я ожидал увидеть здоровенного мужика под стать Григорию. Кузнец же. А значит — косая сажень в плечах, руки, как окорока, борода лопатой…
Однако всего вышеописанного у юнца лет двадцати, стоявшего у наковальни, не было. А были у него непослушные рыжие вихры, топорщащиеся во все стороны, конопатое лицо и очки с толстыми стёклами, держащиеся на переносице при помощи бечёвки, проволоки и божьего промысла.
Рубаха закатана по локти, руки жилистые, перепачканные сажей, но не богатырские — обычные руки, разве что пальцы длинные, цепкие. Из-под рубахи торчал кожаный фартук, прожжённый в десяти местах. Вокруг — бардак, которому позавидовала бы остальная деревня, а деревня в плане бардака задала очень высокую планку в моих глазах.
На верстаке, на полу, на полках, на табуретке, на подоконнике, на наковальне, под наковальней — железки, деревяшки, проволока, обрезки жести, шестерёнки, пружины, какие-то непонятные механизмы, чертежи на обрывках бумаги…
В углу стояло нечто, подозрительно напоминавшее самогонный аппарат. В другом — странная конструкция из медных трубок, шестерёнок и верёвок, увенчанная жестяным ведром. Каково было назначение этой конструкции — ведал только сам «собретатель».
Парень меня не заметил. Он увлечённо колотил молотком по чему-то мелкому на наковальне и бормотал себе под нос:
— Если сюда вот так загнуть, а сюда — припаять, то оно тогда вот так провернётся, и…
— Ты, что ли, кузнец? — спросил я, дождавшись, когда парень сделает паузу в своём занятии.
Тот аж подпрыгнул. Молоток вылетел из руки, грохнулся на пол, отскочил от камня и угодил ему по ноге. Парень взвыл, запрыгал, схватился за ногу, уронил очки, полез подбирать, стукнулся лбом о край наковальни, зашипел сквозь зубы и выпрямился, щурясь на меня подслеповатыми глазами.
— Ой! Барин? Это вы?
— Нет, дедов призрак. Конечно, я. Ты, что ли, Кузьма, кузнец местный? — повторил вопрос я.
— Ну я, — парень нацепил очки, поправил дужку, и вдруг смутился, покраснев. — А чего… Батю мертвяк пожрал, а деревне без кузнеца нельзя. Я за него.
— Годков-то тебе сколько, кузнец?
— Восемнадцать, — сказал Кузьма и тут же добавил: — Почти. Скоро будет! На Рождество.
Я вздохнул.
Ну, а с другой стороны, какая разница, сколько лет кузнецу — семнадцать или сорок? Главное, чтобы дело знал. А этот, кажется, знал. Помимо хлама непонятного предназначения, я заметил на верстаке ещё несколько готовых изделий. Дверная петля — аккуратная, ровная, вполне годная с виду. Нож — простой, но сведён грамотно, по обуху видно, что калил и отпускал как следует. И ещё какой-то механизм — что-то вроде запора с пружиной, хитрый, явно собственного изобретения.