— Я понял. Мертвяк пожрал, — обречённо перебил я его. — Итого?
— Душ полсотни, может, чуток поболе. — Ерофеич вздохнул. — А было, барин, при вашем дедушке, царствие ему небесное, больше двух сотен душ! Кого мертвяк пожрал. Кто сам… Того. А некоторые к соседям подались. Тут, барин, такие дела творились…
Он сокрушённо покачал головой.
— Ладно, — проговорил я. — Потом расскажешь.
Мы подошли к избе Ерофеича, которая выгодно отличалась от прочих хотя бы тем, что не производила впечатления готовой рухнуть при первом порыве ветра. Крепкая, ладная, с подновлёнными стенами и крышей, крытой не соломой, а дранкой — этот мужик о себе явно заботился. Что ж, хозяйственный. Уже неплохо.
— Марфа! — рявкнул Ерофеич, распахивая дверь. — Готово ли? Барин с дороги!
Изнутри пахнуло теплом, хлебом и кислой капустой. Запах, в иных обстоятельствах показавшийся бы мне убогим, сейчас, после тридцати вёрст по мертвецкому бездорожью, пробудил в желудке зверский голод.
— Готово, готово, заходите, кормилец, — Марфа появилась в дверях, утирая руки рушником, и поклонилась. — Банька уже поспела, вода горячая. Сперва попаритесь аль откушаете?
— Сперва попарюсь, — решил я, переступая порог. — Три дня толком не мылся, боюсь, аппетит отобью — и себе, и вам.
Ерофеич хохотнул, Марфа смущённо замахала руками — мол, да что вы, барин, какой аппетит, мы люди привычные. А я прошёл в горницу — чистую, небогатую, с вышитыми рушниками на образах и ситцевыми занавесками — и опустился на лавку.
Лавка скрипнула.
За окном в закатном свете продолжала жить своей тихой, полумёртвой жизнью моя деревня. Моё родовое гнездо. Место, куда я не хотел и не планировал ехать, но мне не оставили выбора.
Полсотни душ. Полтора десятка работоспособных мужиков. Гнилой частокол. Развалины барского дома, в котором «нечисто». Заброшенные поля, и полная округа непокойцев, куда ни плюнь. Блестящая диспозиция.
Я откинул голову к бревенчатой стене, закрыл глаза и в который раз подумал, что всё-таки надо было воздержаться от интрижки с графиней.
Хотя чего уж теперь.
Из сеней донёсся голос Ерофеича — он распекал кого-то за нерасторопность, этот кто-то оправдывался. Во дворе взвизгнул ребёнок, тявкнула собака. Из-за стены доносилось глухое утробное мычание — где-то всё-таки была корова, хотя бы одна.
Жизнь. Худая, тощая, еле теплящаяся — но жизнь.
И она, чёрт её дери, была теперь моей ответственностью.
Дверь скрипнула, в горницу заглянул Ерофеич.
— Банька готова, барин. Пожалуйте.
Я поднялся.
Что ж. Начнём с малого. Помоюсь, поем, высплюсь. А завтра…
Глава 2
После бани я почувствовал себя почти человеком.
Чистая рубаха, сухие портки, ощущение вымытого тела — удивительно, как мало нужно для счастья, когда несколько дней подряд трясёшься в экипаже, а потом скачешь тридцать вёрст по мертвецкому бездорожью. Волосы ещё были влажные, кожа горела после веника — Марфа, при всей своей деревенской простоте, баню блюла отменно, — и жизнь на краткий миг показалась не такой уж поганой.
Краткий миг продлился ровно до тех пор, пока я не выглянул в окно и не увидел гнилые зубы частокола, скалящиеся в начинающее сереть небо.
Впрочем, довольно хандрить. Желудок требовал внимания с каждой минутой всё настойчивее, и я был склонен уделить ему требуемое.
Горница Ерофеича, она же столовая, она же, кухня, преобразилась. Марфа расстаралась на славу, и стол, застеленный чистой, хоть и многократно стиранной скатертью, ломился от снеди.
Нет, разумеется, столичным ресторациям здесь было не ровня. Ни тебе устриц, ни каплунов, ни шампанского в ведёрке со льдом. Однако же…
Посреди стола красовался чугунок с наваристыми щами, от которых поднимался пар, и запах стоял такой, что у меня немедленно свело скулы. Рядом — глиняная миска с рассыпчатой кашей, щедро сдобренной топлёным маслом. Солёные огурцы в плошке — крепкие, пупырчатые, с укропными зонтиками и листом хрена. Квашеная капуста, блестящая от рассола, с мелко нарезанной морковью. Краюха ржаного хлеба, свежего, с хрустящей коркой — когда только успели испечь? Горшочек с грибами — судя по запаху, белыми, в сметане томлёными. Лук, нарезанный толстыми кольцами, и рядом — крынка с чем-то густым и белым, видимо, простокваша…
Не графские разносолы, верно. Но я, признаться, в этот момент отдал бы все графские разносолы за этот стол, этот запах и эту лавку, на которой можно было сидеть, не рискуя быть сожранным.