— Цел? — бросил я.
— Ц-цел, — Кузьма сглотнул. Голос дрожал, но он уже шарил по полу, нашаривая поджигу. Нашёл. Подобрал, нацепил очки, которые каким-то чудом не разбились, поднялся, держась за стену, и кивнул мне: мол, готов.
Молодец парень.
Мельница стихла. На полу лежали четыре мертвяцких тела, мы стояли над ними, перезаряжаясь, и слушали темноту. В мельнице по-прежнему шуршало — дальше, глубже, за жерновами, в помещениях, куда свет из щелей не доставал. Лезть туда, в тесноту, где тварь может сидеть за каждым углом и на каждой балке, — перспектива, от которой Тимоха бы, пожалуй, удавился на месте, лишь бы не идти. Я, впрочем, испытывал точно такие же чувства.
Ну что ж. Самое время испытать свою теорию.
Я прикрыл глаза и мысленно потянулся вперёд, в темноту, не зная, сработает ли, не зная, как это вообще делается правильно, — как тянешь руку в чёрную комнату, надеясь нащупать стену, а не чью-нибудь морду.
Виски сдавило. В голове загустело, зашумело, будто к ушам приложили по морской раковине, по загривку будто пробежала искра… Упрямо стиснув зубы, я потянулся дальше… И — нащупал! Там, впереди, за жерновами, шагах в десяти. Холодное, слепое, тупое. Огрызок чужой воли, шевелящийся в темноте, как головастик на дне лужи.
«Иди сюда!», — мысленно скомандовал я. — «Вперёд! Ко мне!».
Прошла секунда. За ней ещё одна. Ничего. Я стиснул зубы и надавил сильнее, представил, как тяну за невидимую верёвку, привязанную к этому холодному, склизкому комку. И чуть не завопил от радости: получилось!
В отдалении послышалось шарканье ног по полу, и из-за жерновов вышел мертвяк. Медленно, неуклюже, переставляя ноги, как кукла на ниточках, которую дёргает пьяный кукловод. Шёл не на запах, не на звук — шёл на мой зов. Получилось! Работает дар! Работает!
Ну, иди сюда, голубчик. Я поднял Лепаж, тщательно прицелился — торопиться было некуда, он шёл прямо на меня, послушный, как телок на верёвочке, — и спустив курок, разнёс ему голову.
Сработало.
Стоя над трупом, я поймал себя на совершенно неуместной, почти детской радости — вроде той, что испытываешь, когда впервые попадаешь из рогатки в забор. Не пришлось лезть в темноту, не пришлось рисковать — позвал, и он сам вышел прямо под пулю… Получилось, чёрт меня возьми! Ну, здравствуй, дар.
Кажется, радость отразилась на лице, потому что Григорий, стоявший рядом, бросил на меня быстрый пытливый взгляд. Я лишь пожал плечами и принялся перезаряжать оружие. А перезарядив, потянулся снова.
Нашёл ещё одного — этот пошёл легче, будто тропинку протоптали. Вышел из-за мешков, низенький, кривоногий, в лаптях, которые ещё не успели сгнить, — Егор снял его из фузеи.
Следующий — длинный, в одних портках, с култышкой вместо левой руки — забрёл сюда, видать, уже покалеченным. Кузьма положил его одним выстрелом, как на пустыре по доскам, и тут же отступил перезаряжать, спокойно, чётко, будто всю жизнь этим занимался. Молодец, парень. Только что ему мертвяк чуть горло не выгрыз, а он стоит и делает своё дело. Надо будет потом Кузьме что-нибудь хорошее сказать. Ему точно приятно будет.
Восьмой мертвяк — последний из тех, кого я мог нащупать, — идти ко мне категорически не хотел. Упирался, как осёл на переправе. Пришлось давить, тянуть, стискивая зубы, пока в носу что-то не лопнуло и по губе не потекло тёплое, солёное.
Вытащил-таки. Упрямца встретил Григорий — одним выстрелом, точно в лоб. И снова покосился на меня, будто что-то подозревая.
Всё?
Я потянулся снова, осторожно, через ломоту в висках. Пусто. Тихо. Ни одного холодного огрызка.
— Кажется, всё, — сказал я, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони.
Мужики выдохнули — разом, будто задерживали дыхание всё это время. Кузьма утёр лоб, размазав по нему пыль и пороховую копоть, и стал похож на трубочиста. Егор опустил фузею, покрутил шеей — у него на щеке подсыхала бурая мертвяцкая дрянь, и он, видимо, старался об этом не думать. Григорий стоял как стоял — настороженный, ружьё на изготовку, взгляд в темноту.
Правильно делал.
Потому что через секунду я почувствовал снова…
Это накатило откуда-то из глубины — оттуда, куда мой слабенький дар раньше не дотягивался, пока мелочь забивала всё вокруг, как шум забивает тихий звук. А теперь мелочи не стало — и оно проступило.
Что-то за дальней стеной, за помещением, в которое вела дверь, которую я раньше не замечал — она сливалась с брёвнами, и в полумраке её было не отличить от стены. Большое. Плотное. Тяжёлое. Совсем не похожее на те огрызки, которых я вытягивал по одному — те были камешки, а это валун. Я попробовал коснуться — и упёрся. Холодная, непроницаемая стена, и от неё веяло чем-то таким, отчего всё внутри сжалось и захотелось оказаться очень, очень далеко отсюда.