Сюртук на нём был щёгольский, насколько позволял провинциальный шик: чуть устаревшего фасона, но из хорошего сукна, с претензией на столичность. При словах Козодоева Илья Андреич дёрнул щекой, посмотрел на меня без малейшей приязни и поднялся — медленно, с видом человека, у которого отбирают что-то ему принадлежащее.
— Разумеется, Михал Василич, — процедил он. — Как прикажете.
И пересел на другой конец стола, прихватив свой бокал.
Я занял освободившееся место. Козодоев сел рядом, махнул рукой — и передо мной немедленно появился хрустальный бокал.
Я огляделся.
Компания подобралась пёстрая. Семеро мужчин, не считая Козодоева и меня. Лица разные, но типаж — один: помещики помельче из тех, что крутятся вокруг всякого «большого человека», как мухи вокруг варенья. По одному — никто, вместе — свита, которая и создаёт «большому человеку» его величину. Смотрели собравшиеся на меня с любопытством, кто-то — с настороженностью, кто-то — с плохо скрытым превосходством. В глазах прямо так и читалось: «Интересно, что за птица и стоит ли принимать всерьёз?».
Илья Андреич с дальнего конца стола глядел на меня так, будто я сел не на стул, а на его любимую собаку.
При взгляде на бокал рот наполнился слюной — я только сейчас понял, какую жажду ощущаю, но, прежде чем начинать, следовало привести себя в порядок. Двадцать вёрст верхом, пыль, пот, пороховая копоть после утреннего мертвяка — за стол в таком виде садиться не принято.
Я уже открыл рот, чтобы попросить умыться, но не успел: рядом, как из-под земли, возник лакей. Немолодой, сухощавый, в чистой ливрее, держащий в руках медный таз, начищенный до такого блеска, что глядя в него, можно было бриться. По краю таза бежал чеканный орнамент. На руке у лакея висело белоснежное полотенце.
— Извольте, ваше благородие, — проговорил лакей, — умыться с дороги.
Ну что ж. Умоемся.
Я снял с плеча штуцер, отстегнул саблю — не спеша, привычными движениями, — и передал оружие другому слуге, подошедшему слева. Тот принял аккуратно, с видом человека, привыкшего обращаться с оружием, отнёс в сторону и поставил штуцер в оружейную пирамиду, стоявшую тут же, у стены дома.
Примета нового времени: в гости нынче ездили вооружёнными, и хозяевам приходилось обзаводиться подставками для ружей, как раньше обзаводились вешалками для шляп.
Я перехватил взгляды сидящих за столом. Смотрели на мой штуцер — и я с удовлетворением отметил, что смотрели с интересом. В пирамиде стояло с полдюжины стволов, и все — кремнёвые: фузеи, пара мушкетонов, один охотничий штуцер с потёртым ложем. Добротное оружие, дорогое, но старое. Бурдыкинский же штуцер — капсюльный, нарезной, с латунными приборами и прямым прикладом — среди них смотрелся, как породистый жеребец в табуне деревенских лошадок. Кое-кто за столом переглянулся. Крупный усатый мужчина в расстёгнутом сюртуке одобрительно крякнул.
Ссыльный дворянчик без слуг и без денег, стало быть. Но со штуцером, который стоит, как неплохая лошадь.
Пряча улыбку, я наклонился над тазом, плеснул водой в лицо. Вода была холодная, чистая, пахнущая чем-то травяным. Я с наслаждением вымыл руки, вытерся и вернул полотенце. Хорошо. После мертвяцкой дороги и конской пыли — почти блаженство. Поблагодарив лакея кивком, я занял своё место по левую руку от Козодоева.
Тут же подошёл другой лакей — помоложе, в такой же ливрее — и налил мне вина. Тёмно-красное, густое, с тем терпким запахом, от которого я за последние две недели успел отвыкнуть. Вино! Настоящее, не Ерофеичев свекольный первач, от которого глаза на лоб лезут. Я едва не расчувствовался.
Козодоев поднял свой бокал. За столом притихли.
— Ну что ж, господа, — произнёс он тем обстоятельным, округлым голосом, к которому, видно, все давно привыкли, — давайте-ка выпьем за неожиданное, но приятное пополнение за нашим столом. Не каждый день к нам соседи заглядывают, да ещё и такие…
Он не договорил — «какие» именно, оставил повисеть в воздухе. С дальнего конца стола робко подал голос Илья Андреич:
— Может быть, Михал Василич, дождёмся Варвару Михайловну?
Я машинально посмотрел на место справа от Козодоева — оно пустовало. Стало быть, ждём ещё кого-то? Козодоев усмехнулся и качнул головой.
— Не извольте беспокоиться, Илья Андреич. Когда Варвара Михайловна к нам соблаговолит вернуться, мы непременно повторим.
За столом засмеялись, а Илья Андреич покраснел и уткнулся в бокал. Козодоев повернулся ко мне, чуть приподнял бокал:
— Ну-с. За нашего гостя!