— А управляющий? — спросил я. — Дед должен был оставить управляющего.
— Оставил, как не оставить, — Ерофеич скривился так, будто надкусил гнилой орех. — Яшка Дьяков, прохвост из уездных. Дедушка ваш его ещё при жизни нанял, когда сам уже не мог хозяйством заниматься.
— И что Яшка?
— А что Яшка… — Ерофеич налил себе ещё, выпил одним глотком. — Пил, воровал, баб щупал. Ещё и порол за каждую провинность, и не столько за провинность, сколько по настроению. Скотина был, одним словом. Мертвяк его в прошлом году и пожрал. Да только такую погань, видать, даже непокойцы жрать побрезговали — не до конца сожрали. Яшка сам мертвяком обратился. Бродил по деревне, зубами щёлкал. Мужики его в озеро загнали, он там три дня и барагозил, пока Гришка не сжалился, да не застрелил дурака. Туда ему и дорога.
— Да что ж он тут воровал-то? — не удержался я. — Тут ведь и воровать-то нечего.
— Дак ведь и находил же, вашбродь, шельмец, находил! — Ерофеич хлопнул себя по колену. — Мы-то как-то жили все эти годы. Худо-бедно, но тянулись. Скотинка была, зерно сеяли, огороды держали. Это вот последний год мы совсем захирели. Как град урожай побил — так и всё. На подножном корму сидим, считай. Ежели б не грибы да ягоды — так и помирать бы впору.
— А мельница? — спросил я.
— Стоит. Механизм целый вроде, но кто его разберёт. Поломалось там чегой-то, а починить некому. Кузьма, правда, говорил, что может глянуть, но руки не доходили. Зерно-то ещё есть, да толку с него без мельницы… Да и мертвяки там, барин, шастают…
Я выругался под нос.
— А заводик? Слышал, что было здесь производство какое-то…
— Заводик — туда вообще не суйся, барин, — Ерофеич понизил голос. — Мертвяки там обжились, с десяток, а то и поболее. Днём сидят в темноте, а ночью выходят. Мы туда уж год как не ходим.
Я промолчал, подцепив вилкой гриб. Картина складывалась та ещё. Поместье, от которого осталось одно название. Ни дохода, ни хозяйства, ни рабочих рук, ни оружия. Зато мертвяков — в избытке.
Ерофеич, видимо, прочитав что-то на моём лице, заёрзал.
— Вы, барин, того… Не серчайте. Мы ж тут как могли… Без хозяина, без управы толковой… Мы ж люди простые, нам бы кто сказал, чего делать да как…
— Не серчаю, — сказал я. — Наливай.
Выпили по третьей. Самогон ложился уже мягче. Или, что вероятнее, нервных окончаний в горле уже не осталось совсем.
За окном совсем стемнело. В горнице, освещённой парой сальных свечей и отблесками печи, стало тепло и почти уютно. Марфа убрала со стола, оставив хлеб, огурцы и крынку с простоквашей. Ерофеич раскраснелся, расстегнул ворот рубахи и уже не робел перед барином так явно — самогон делал своё дело.
А я думал.
Мертвяцкий мор. Так это называлось в газетах, в официальных бумагах, в кабинетах чиновников. Красивое, почти медицинское слово. Мор. Как чума, как холера — напасть стихийная, неподвластная человеку.
Откуда оно взялось — толком не знал никто. Вернее, версий хватало, одна безумнее другой. Официально считалось, что мор пошёл из Австрийской империи, из галицийских земель, и распространился по Европе в хвосте наполеоновских войн. Армии таскали заразу за собой, как таскают тиф и дизентерию, только последствия оказались несколько масштабнее.
Среди простого люда ходили истории и покрасочнее. Кто говорил, что мертвецов поднял сам Наполеон, когда проиграл и решил, что если не мне — так никому. Кто — что это англичане, в попытке остановить Бонапарта, пустили в ход какое-то адское оружие, да не рассчитали. Кто вовсе нёс околесицу про древние проклятия и гнев Господень…
Церковники полагали, что мор — дело рук некромантов, и при любом намёке на некротическую магию раздували костры, на которых и горели ярким пламенем подозреваемые. Дар повелевания мёртвыми считался проклятым даром, в Российской Империи был вне закона — как и любое прочее ведьмовство да знахарство, не одобренное Церковью, и уличённые в чём-то подобном обычно заканчивали плохо.
Сам я, подобно прочим просвещённым городским жителям, считал, что всё это байки и удобный способ расправляться с неугодными, однако факт оставался фактом.
Так или иначе, мертвецы были, и с этим приходилось считаться.
Из Галиции мор расползся по Балканам, хлынул в Италию и немецкие герцогства, а потом, через Польшу и Малороссию, добрался и до наших земель. Большие города отбились — Петербург, Москва, Казань, Новгород — превратились в крепости с гарнизонами и стенами. А вот деревни, села, маленькие городки…