Кажется, понял.
По дорожке от дома в сторону стола шла девушка, и я, при всех данных себе клятвах не повторять прежних ошибок, на секунду забыл, где нахожусь.
Девушка была высокая — мне по плечо будет, не меньше. Светлые волосы, длинные, распущенные, лежали на плечах так, будто она только что вышла из-за туалетного столика, хотя скорее всего просто не стала заплетать — и правильно сделала, потому что заплетённые они бы так не играли на солнце.
Платье — простое, светлое, без той провинциальной пестроты, которой грешил козодоевский дом, без лент и кружев, но издалека видно было — ткань хорошая и очень дорогая. Платье сидело по фигуре, и фигура, чёрт её побери, была такая, что платье своё дело делало и без всяких украшений.
Лицо у девушки было не кукольное, не сахарное, а живое, выразительное, с высокими скулами, чуть вздёрнутым носом и подбородком, который намекал на характер. И шла она так, как ходят женщины, знающие, что на них смотрят, — не жеманно, не медленно, а просто уверенно, ровно, как по собственному дому.
Собственно, это и был её собственный дом.
В том, кто такая Варвара Михайловна, у меня больше не оставалось никаких сомнений. Фамильные черты прослеживались на её милом личике, вот только они были сглажены, и подчёркнуто миловидны. Не могу сказать, что дочь Козодоева была чертовски красива — но при этом она была настолько мила, лучилась обаянием и какой-то внутренней харизмой, что я, не ожидая увидеть подобный цветок среди сорняков здешнего огорода, на какой-то момент даже растерялся.
Козодоев встал, шагнул навстречу девушке и улыбнулся. Причём улыбался он сейчас совсем иначе: по-настоящему, тепло, по-отцовски. В этой улыбке на миг проскользнул совсем другой человек. Не тот расчётливый и насмешливый хозяин, который минуту назад рявкал на лакея.
— Варенька, — сказал он, — позволь тебе представить новое лицо за нашим столом. Александр Алексеевич Дубравин. Из Малого Днища, сосед наш, хоть и не самый близкий. — Он повернулся ко мне. — А это, Александр Алексеевич, Варвара — дочь моя. И, по совместительству, главное моё сокровище.
Я поднялся. Это вышло само — не по этикету, не потому что положено, а потому что сидеть, когда она стояла рядом, было бы просто глупо.
Девушка смотрела на меня. Глаза — большие, светлые, голубые, и в них было что-то такое… Не кокетство, не вызов — интерес. Спокойный, внимательный. Я взглянул в эти глаза, и тут же утонул. Причём, кажется, это было настолько хорошо видно, что в уголках губ девушки шевельнулась тень улыбки.
— Рад знакомству, сударыня, — сказал я, и голос, слава богу, не подвёл: звучал ровно и спокойно, словно я был на приёме в Петербурге, а не в поместье забытой всеми богами Псковской губернии.
Девушка чуть отвела руку — вроде бы невзначай, вроде бы поправляя складку платья, но ладонь оказалась именно там, где должна оказаться, когда дама позволяет себя приветствовать. Я перехватил её пальцы — тонкие, прохладные — и слегка коснулся губами.
Девушке жест определённо понравился, она даже руку не сразу отняла. С ещё большим интересом она смотрела мне в глаза, а тень улыбки стала чуть заметнее.
Я выпустил её руку, выпрямился и по тишине за столом понял, что мой жест заметили решительно все присутствующие. Сабуров хмыкнул в усы. Лихачёв чуть прищурился, а Бобров уставился в тарелку. Калинин смотрел на нас своими бесцветными глазами, и выражение его лица не изменилось ни йоту, но выглядело это красноречивее любого хмыканья.
Козодоев широко и довольно ухмыльнулся.
— Стало быть, и у нас тут есть чем гордиться, — сказал он. — Не одним Петербургом, так сказать, красота жива.
Илья Андреич на дальнем конце стола побагровел так, что я всерьёз забеспокоился за него: как бы удар не хватил парня…
— Ну! — Козодоев хлопнул ладонью по столу. — Давайте-ка теперь выпьем, как полагается! Гришка! Ещё вина всем!
Вино и впрямь оказалось недурное, густое, терпкое, с тёплым ягодным привкусом…
— Крымское, — самодовольно сообщил Козодоев, заметив мой взгляд. — Ещё не все виноградники там мертвяк потоптал, кое-что уцелело. Пейте, пейте, Александр Алексеевич, не стесняйтесь — такое нынче и в Петербурге поискать!
Я не стеснялся. А заодно и к еде приложился — после Марфиного узелка с салом, съеденного в пути, в животе было пусто, как в мельнице после зачистки.
Стол у Козодоева, надо отдать ему должное, был накрыт с размахом. Великий пост миновал, Пасху отгуляли, начался весенний мясоед — и хозяин, судя по всему, относился к этому серьёзно.
За горячее здесь были щи — мясные, наваристые, с жирным янтарным бульоном. К ним шёл белый хлеб с маслом, и в масло явно добавили какие-то травы. По центру стола бесстыдно развалилась утка — румяная, с хрустящей корочкой, разложенная на блюде с мочёными яблоками. Рядом — гусь, заливной судак, дрожащий студнем на серебряном подносе, маринованные грибочки, квашеная капустка, пироги с начинкой, от запаха которых у меня снова свело скулы.