Впрочем, кормили по-прежнему отменно, вино не кончалось, и компания, подогретая событиями дня, разговорилась не на шутку.
Главных тем было две: минувшая дуэль и предстоящая охота. Причём дуэль, понятное дело, занимала всех куда больше — охоту они видели едва ли не каждую неделю, а вот поединок дворян на козодоевском газоне, полагаю, лицезрели впервые.
Отбросив церемонии, меня расспрашивали с живым, почти детским любопытством — мол, часто ли случалось мне драться на дуэлях, в скольких я одержал победу, правда ли, что в Петербурге стреляются через день, и всё в таком духе.
Я отвечал уклончиво. Мол, ну да, случалось. Бывало, что и не по разу в месяц. И раз уж вы имеете возможность меня лицезреть — значит, победил во всех.
За столом в ответ на эту нехитрую сентенцию засмеялись. Бобров загоготал, Мошнин захлопал, даже Вершинин позволил себе кривую усмешку, что, видимо, у него считалось проявлением дикого веселья.
Варвара смотрела на меня поверх бокала, и в глазах её поблёскивало что-то такое, отчего у меня периодически сбивалась мысль посреди фразы. Козодоев сидел во главе стола, кивал, улыбался и был, судя по всему, доволен донельзя: неожиданный гость задал тону этому дню, и тон этот хозяину нравился. Ещё бы — козодоевский обед теперь на некоторое время станет легендой уезда. А охота… А что охота? Охота подождёт.
Сабуров, раззадоренный разговорами о дуэлях, принялся рассказывать историю из своего кавказского прошлого — как они с поручиком Семибратовым стрелялись из-за какой-то маркитантки, и поручик, пьяный в дым, палил в небо, а Сабуров, тоже пьяный, но, по его словам, «в меру», всадил пулю в деревянный столб за спиной противника и потом три дня уверял всех, что именно туда и целился.
— Ну, помирились в итоге, — закончил Сабуров, покрутив ус. — Маркитантка, правда, ушла к третьему, но это уже детали.
Засмеялись все, даже Калинин дрогнул лицом.
Ну и дальше шло по накатанной. Пили, ели, пили. Наливали снова. Разговор шёл легко, и я ловил себя на мысли, что, при всей моей настороженности, вечер выходил не таким уж скверным. Люди были разные — хитрые, простоватые, ядовитые, — но живые, и после двух недель в обществе мертвяков и Ерофеичева самогона это, чёрт побери, было приятно.
А ближе к концу вечера Козодоев поднялся из-за стола, промокнул губы салфеткой и повернулся ко мне.
— Ну-с, Александр Алексеевич, — сказал он, — не желаете ли выкурить со мной по сигаре? У меня тут кое-что припасено…
За столом сразу стало чуть тише. Все, включая меня, понимали: сигара у Козодоева — это не просто сигара, это приглашение в кабинет, а кабинет — это разговор о делах. Варвара бросила на меня быстрый взгляд — ободряющий? Предупреждающий? — и отвернулась к Сабурову, который как раз начинал новую историю.
— С удовольствием, Михаил Васильевич.
А вот кабинет Козодоева меня удивил.
После всего, что я видел в этом доме — позолоты, фарфоровых пастушек и кабаньей головы над камином, — я ожидал примерно того же: показухи, блеска и дурного вкуса. Но — ничего подобного. Кабинет был совершенно другим, словно принадлежал иному человеку.
Тёмное дерево, строгая мебель, никаких завитушек и позолоты. Стены были заняты книжными шкафами в потолок, и книги в них стояли не для красоты и не для виду — судя по потёртым корешкам, их явно читали, и не по одному разу.
На свободной стене висела карта губернии, с пометками, флажками и какими-то значками. А центральное место занимал массивный рабочий стол, заваленный бумагами. И лежали они тут не для солидности, судя по многочисленным чернильным пятнам. Здесь работали часто и с полной самоотдачей. И ни одной фарфоровой пастушки, что характерно.
Забавно. Выходит, что вся эта вопиющая безвкусица — лишь показуха, призванная усыпить бдительность и составить о хозяине впечатление провинциального недалёкого кутилы. Интересно… Учтём.
Козодоев шагнул к столу и, прежде чем усесться, убрал в сторону несколько толстых тетрадей в кожаных переплётах. Убрал небрежно, как убирают ненужное. Но я успел заметить — буквально мельком, краем глаза — раскрытую страницу верхней тетради, исписанную мелким, аккуратным почерком. Столбцы, фамилии, суммы. Первая же строчка, которую я разобрал, гласила: «Калинин — 120 рублей». Ниже — ещё фамилии, и фамилий этих было много. Целый столбец.
Долговая книга. Вот значит как… Козодоев, значит, ссужает деньги, и ссужает многим. И секретарь канцелярии — тоже у него в должниках. Это многое объясняет. И «дружбу» с уездом, и угодливые улыбки за столом, и всё остальное. Не уважение — зависимость. Интересно, кто ещё в этом списке…