— Вполне возможно, — сказал я, не дрогнув. — Но и двойная цена — сумма изрядная. Ради такой и рискнуть можно, пожалуй.
— Тройная, — мягко поправил Козодоев.
Я нахмурился. Три цены за серу — это грабёж. Впрочем, чего я ожидал от человека, который только что предложил мне тридцать процентов от моего собственного производства?
Козодоев, видимо, прочитал что-то на моём лице, потому что сменил тон.
— Впрочем, — он махнул рукой с сигарой, — пока, насколько я понимаю, и говорить-то особо не о чем. Заводик-то ваш стоит, и в нём, если мне не изменяет память, мертвяков не меньше, чем на деревенском погосте. Давайте-ка вы, Александр Алексеевич, сначала заводик свой зачистите, порядок наведите, покажите, что дело у вас пойдёт, — а вот потом приезжайте в гости, и мы с вами эту тему ещё раз обсудим. Не торопясь, обстоятельно, как между добрыми соседями и полагается.
Между добрыми соседями… Я едва не хмыкнул. Ну да. Содрать три цены за поставку серы — это очень по-соседски. Ну что ж. Выбора у меня всё равно нет, а война план покажет.
Пока что мне Козодоев не отказал — отложил решение. Вероятно, ему и самому было нужно подумать над перспективами предложенной сделки. Да и мне тоже. Потому что за двойным дном козодоевского предложения вполне может оказаться и третье, и четвёртое, а, возможно, и пятое.
Ладно, разберёмся. Не сегодня, так завтра. Не здесь, так дома.
— Договорились, Михаил Васильевич, — сказал я. — Так и поступим.
Мы допили коньяк, Козодоев плеснул ещё, и разговор сместился на общие темы. Поговорили о мелочах: о ценах на лес, о дорогах, о том, что мертвяков по весне стало больше и что наместник обещал прислать солдат, но, как водится, не прислал.
Разговор был лёгким, непринуждённым — но я чувствовал, что Козодоев и тут наблюдал, запоминал, складывал. Каждое моё слово он взвешивал, как купец взвешивает товар. И каждый мой ответ укладывал куда-то в ту же тетрадку, в голове, рядом с фамилиями и суммами.
Мы докурили, Козодоев погасил сигару и поднялся.
— Ну что ж. Пойдёмте обратно к столу, Александр Алексеевич. А то Варенька, поди, заскучала без вас.
Сказано это было таким тоном, что я даже не понял, предупреждал он меня, или одобрял интерес дочери. Впрочем, тут мне без разницы. Дальше Малого Днища, конечно, не сошлют, но, тем не менее, я был склонен впредь удерживаться от предосудительных и необдуманных поступков.
Хотя бы до какой-то поры.
Я поднялся, одёрнул сюртук и пошёл за ним.
В голове крутилась одна мысль: завод надо чистить. Пока дверь открыта, пока есть хоть какой-то шанс получить серу без совсем уж кабальных условий. Зачистить, запустить, показать, что дело идёт — и тогда уже разговаривать с позиции не просителя, а партнёра.
А для этого нужно вернуться домой. Завтра же, разу после охоты. Если, конечно, на этой охоте меня кабан на бивни не поднимет.
На этой жизнерадостной ноте мы и вернулись к остальному обществу.
Глава 19
Утро началось с собачьего лая.
Я проснулся в гостевой спальне козодоевского особняка на перине, которая была раза в три мягче моей, в Малом Днище, и с минуту лежал, разглядывая потолок с лепниной и соображая, где нахожусь. За окном заливались собаки — те самые, вершининские, тренированные чуять мертвяков, или обычные — уж не знаю, но перекличка была знатной. Егеря и загонщики готовились к охоте.
Голова после вчерашнего коньяка была тяжеловата, рёбра ныли — по всей видимости, ушибом меня мельник наградил знатным, как бы даже не трещиной, но в целом — жив, здоров, и даже выспался. Впервые за две недели выспался по-настоящему, не вскакивая от каждого шороха и не нашаривая в темноте рукоять терцероля. В козодоевском поместье, за каменной стеной и вышками с дозорными, можно было позволить себе роскошь спать спокойно.
Умывшись, я оделся и спустился.
Господа уже собрались в беседке у фонтана — той самой, где вчера обедали, стрелялись и пили крымское. Утренний свет был другим — мягкий, прохладный, без вчерашнего жара, — и компания за столом тоже выглядела иначе: все уже переоделись в охотничье. Сюртуки потемнее, сапоги повыше, шляпы.
На столе — самовар, чайные чашки, и рядом, как водится, графинчик: кто-то с утра пораньше предпочитал согреваться не чаем. Мошнин, судя по остекленевшему взгляду и прижатому к груди бокалу, был из вторых. Сабуров пил чай по-военному — без сахара, чёрный, крепкий, и выглядел так, будто проснулся часа три назад и уже пробежал пять вёрст. Бобров жевал калач, Вершинин сидел с прямой спиной и поправлял пенсне, глядя на всех с привычным кислым выражением, а Лихачёв устроился в углу и читал какую-то книгу, которую, впрочем, при моём приближении, смутившись, убрал.