Порох — это жизнь. Моих мужиков, моих баб, моих детей, которые сидят за гнилым частоколом и молятся, чтобы дожить до рассвета. Порох решает. А кто его дал и что за это попросит — разберёмся потом.
Ну и, несмотря на мои возражения, в коляску, кряхтя и вполголоса ругаясь, загрузили целиком освежёванную тушу добытого мою кабана. Единственное, без головы. Её Козодоев обещался отделать и выслать мне, как только будет готово, с тем, чтобы я свой заслуженный трофей повесил над камином, как победитель того самого соревнования.
— Ну-с, Александр Алексеевич, — Козодоев обнял меня на прощание, и руки-лопаты сомкнулись на спине так, что мои многострадальные рёбра жалобно хрустнули. — Заезжайте, голубчик. Непременно заезжайте! Дорогу теперь знаете, так что — добро пожаловать, стало быть, в любой день.
— Обязательно, Михаил Васильевич, — ответил я, высвобождаясь из захвата. — Как только заводик запустим — первым делом к вам.
Козодоев чуть прищурился — оценил. Не обещание дружбы, а обещание дела. Это он понимал лучше, чем любые расшаркивания.
— Вот и славно, — кивнул он. — Вот и правильно.
Варвара стояла чуть поодаль, у колонны, и смотрела на меня — молча, прямо, без улыбки. Ветер шевелил распущенные волосы, и царапина на щеке, оставленная веткой во время давешней переделки, придавала ей вид не столько пострадавшей девицы, сколько воительницы, вернувшейся из похода. Я подошёл, взял её руку и коснулся губами — коротко, как положено. Не задерживаясь.
— Рада была знакомству, — сказала она. И после паузы добавила, уже тише: — Приезжайте.
Всего одно слово, но сказанное с той самой хрипотцой, от которой у меня что-то дёрнулось в груди, — но я сделал вид, что не заметил.
— Всенепременнейше, — ответил я с лёгким полупоклоном. — Как только с делами всеми разберусь, так и пожалую.
Варвара усмехнулась одним уголком рта.
— Тогда вы рискуете не приехать никогда вовсе, — помещичья дочь хоть и шутила, но кому, как не ей знать, что дел у барина, требующих неотложного вмешательства — невпроворот…
На этом мы и расстались.
Дорога назад прошла без происшествий.
К коляске с грузом Козодоев добавил четверых своих егерей — конных, при ружьях, по двое едущих спереди и сзади коляски. Мужики были молчаливые, крепкие, из тех, что не трусят в лесу и не шарахаются от каждой тени. Я ехал рядом верхом на Буяне — сидеть внутри, как барыня, мне не позволяли ни гордость, ни привычка.
Буян, кстати, был в отличном расположении духа. Козодоевский овёс пришёлся ему по нраву, и он шёл бодро, пружинисто, иногда косясь на ближайшего егерского коня с видом столичного франта, оказавшегося среди провинциалов. Укусить никого не пытался — видимо, сытый Буян был Буяном миролюбивым. Надо запомнить: путь к сердцу моего жеребца лежит через желудок.
Дорога тянулась пыльная, ровная, с редкими перелесками и ленивыми полями по обе стороны. Солнце стояло ещё высоко, апрельское тепло грело спину сквозь сюртук, и если бы не бурые пятна на обочинах — то ли ржавчина, то ли кровь, — можно было бы подумать, что едешь по самой обыкновенной русской дороге, где нечего бояться, кроме разбойников да скуки.
Мертвяков мы видели дважды. Первый раз — далеко, в поле, три фигуры брели куда-то вдоль опушки. Егеря на них даже не покосились — слишком далеко, слишком медленные, а тратить порох на мелочь — расточительство. Второй раз — ближе: у дороги, в канаве, лежал труп, который ещё вяло шевелил пальцами, но ползти уже не мог — распался настолько, что от нижней половины мало что осталось. Передний егерь привстал в стременах, глянул и сплюнул. Поехали дальше.
Дорогой я думал.
О Козодоеве — и о том, что его щедрость пугала меня больше, чем его жадность. Жадный человек предсказуем: знаешь, чего хочет, — знаешь, как торговаться. А щедрый — особенно такой, который щедр не по натуре, а по расчёту, — опасен, потому что ты не видишь ценника, пока счёт не выставлен. Бочонок пороха — это не дар. Это крючок. Тонкий, серебряный, замаскированный под доброту. И я его проглотил — потому что не мог не проглотить.
О Варваре — и о том, что последнее её слово, «приезжайте», звучало у меня в голове с назойливостью шарманки. Девушка мне нравилась. Нравилась опасно — тем видом «нравилась», который раньше неизменно заканчивался для меня… Ну, чаще, конечно, интересно, но вот последняя такая история и привела меня в Малое Днище. Хватит ли ума не начинать вторую?
Хватит, решил я. Должно хватить. Я, чёрт побери, взрослый человек с собственной деревней в ответственности, а не гимназист прыщавый!
К тому же некогда дурить — дел и правда выше головы. Разобраться бы со всеми, не захлебнувшись…