Скоро показались знакомые крыши, и чем ближе мы подъезжали, тем явственнее виделась мне разница с моим первым приездом. Причём, что было особенно приятно — разница эта была в лучшую сторону.
Частокол — ровненький, новый, усиленный и укреплённый. На козлах, смастерённых, видимо, Степаном, над забором маячил дозорный, причём с поджигой, а не с вилами. И не дремал, а действительно вглядывался вдаль — нашу кавалькаду заметил заблаговременнои известил о ней население.
Когда мы въехали в открывшиеся ворота, народ высыпал на улицу всем скопом.
Коляска остановилась за воротами, егеря осадили коней и с интересом осматривали мою деревню.
— Коляску — разгрузить, — начал я указывать. — Коней егерских — напоить, задать овса. Сами вы как, останетесь пообедать, любезнейшие? — это уже егерям.
— Михал Васильич наказал, едва вас проводим, опрометью назад скакать, — слегка смутившись, ответил главный среди них. — Так что вынуждены отказать, не обессудьте, ваше благородие. Но за предложение — сердечное наше спасибо.
— Ну, как скажете.
Подумав, я сунул руку в кошель и бросил егерю серебряный рубль.
— Вот, как домой доберётесь, выпейте водки за моё здоровье.
Егеря просияли.
— Спасибо, барин! — почти в один голос проговорили они.
Напоив коней, егеря попрощались и отправились в обратную дорогу, а я остался стоять в окружении своих крестьян возле выгруженного добра.
Сквозь толпу пробился Ерофеич. На лице его читалось облегчение. Приехал, стало быть, барин, не сгинул, не бросил — значит, и дальше всё честь по чести будет.
— Здорово, Ерофеич! — поприветствовал я его.
— Здравствуйте, батюшка, — согнулся в поклоне тот. — Рады видеть вас в здравии! Что обошлось всё, и домой возвернулись! Да ещё и никак с прибытком?
— А уж как я рад, Ерофеич! — и в эту минуту я ничуть не лукавил. Я действительно рад был вернуться в Малое Днище, которое дивным образом уже начал ощущать своим домом. — С прибытком, как без него, — усмехнулся я. — Смотри, Ерофеич. Вон туша кабанья. Возьмите, её, значится, да снесите куда-нибудь. Разделайте да поделите поровну между всеми. Будет, стало быть, и у нас весенний мясоед. Только по справедливости! — я слегка возвысил голос.
Народ вокруг радостно загомонил, на лицах появились улыбки. Ерофеич смотрел на меня круглыми глазами.
— Это откуда ж кабанчик-то, барин? Из козодоевского хлева, что ли?
— С козодоевских угодий охотничьих, Ерофеич, — хмыкнул я. — Трофей мой это. Добыл я кабанчика.
Толпа снова одобрительно загудела, а Ерофеич забегал вокруг добра, бормоча да приговаривая.
— Ай да барин! Ай да хорош! — бормотал он, и сунул нос к ящику. Потянул им так, что тот чуть не вытянулся, глаза прикрыл и даже причмокнул.
— Крымское? — глаза его округлились. — Вот живут же люди!
А потом он увидел бочонок с порохом.
— Это ж… — он даже голос понизил, оглянувшись, будто боялся, что кто-то подслушает. — Это что ж вы такое, барин, Козодоеву посулили, что он вас так одарил?
— Потом расскажу, — усмехнулся я. — А пока распорядись, чтоб вино и порох домой ко мне унесли. Да расскажи, всё ли у нас в порядке?
Ерофеич замялся. Потёр бороду — верный признак того, что «всё в порядке» было не совсем «всё в порядке».
— Ну… в целом, барин, грех жаловаться. Частокол стоит. Мужики работали, Степан их погонял — ажно охрип, бедолага. Кузьма механизм мельничный весь разобрал, смазал, собрал обратно, говорит — хоть сейчас запускай. Григорий караулы держал, ночью стреляли разок — мертвяк к воротам лез, Егор его снял из фузеи. Одним словом, живём.
— Но?
— Дык нервничали все, барин, — Ерофеич вздохнул. — Без вас-то оно как-то… неуютно. Мужики бодрятся, а всё одно — косятся на ворота, считают, когда вернётесь. Григорий, понятно, молчит, ему хоть трава не расти, а остальные… Ну, мнутся. Особливо ночью.
Я кивнул и улыбнулся. Быстро народ привык жить с барином. Что, впрочем, не самое страшное. Если бы меня не приняли здесь, было бы много хуже. А так — нормально.
— Так что, барин? — Ерофеич лукаво прищурился. — Я загляну тогда? Вечерком? Дела наши грешные обсудим, о приключениях своих поведаете, если сочтёте нужным… Да по чарочке, быть может, опрокинем, — конец фразы произнёс он страшным шёпотом, оглядевшись и убедившись, что нигде неподалёку не маячила Марфа с ухватом.
Без меня жена, судя по всему, спуску ему не давала — и свекольной он за эти два дня явно не нюхал. Ишь, мученик.
— Нет, Ерофеич, — усмехнувшись, помотал головой я. — Уж точно не сегодня. Устал я. Сегодня отдыхать буду.