Глава 24
Когда я говорил мэтру, что не стоит даже надеяться обуздать гнев Шейна, он отвечал, что приручить можно кого угодно. Он даже знал особую методику, которую называл «кнут и пряник». Он был кнутом. Я — пряником. И насколько хорошим кнутом был Многорукий, настолько хорошим пряником старался быть я.
Я даже освоил несколько нехитрых блюд, съедобность которых проверял на Шейне.
— Что это? — каждый раз подозрительно спрашивал он, принюхиваясь. Как будто, вздумай я его убить, использовал бы именно яд.
— Лимонный кекс.
— Откуда ты знаешь, что сделала всё правильно?
— У меня есть кулинарная книга. Мэтр привёз, после того как я сказал, что прочитал все журналы.
— Все?!
— До последнего.
Шейн задумался, работая челюстями.
— Мне в пору у тебя учиться, правда?
Стоило ему это сказать, и я вспомнил случай в баре.
— Ну что возьмёшь меня в ученики?
Он до сих пор не знал, что случилось с Сетом и Люком. Мэтр ему не рассказал, потому что не придал этому событию особого значения. Может, на следующее утро он вообще забыл о тех парнях.
Я молчал, потому что считал, что Шейну и без того паршиво, а я не был садистом. Я вообще много чего о себе узнал с его появлением. Например, что я не умел ненавидеть беспомощных, покалеченных людей. Скажу больше, в каком-то смысле он перестал быть человеком, которого я ненавидел, и постепенно превращался в питомца, к которому я привязывался.
Это было неизбежно. Мы оба были заперты в одном доме, просто я наверху, а он внизу.
Мы оба сходили с ума от скуки. Я больше не мог пойти в бар и убить время с Майлзом и Фриком. После «перекраски стен», они закрылись. Не навсегда, конечно. Просто решили устроить перерыв… Прийти в себя. На самом деле перекрасить стены.
— Ты задумалась над этим? — ухмыльнулся Шейн. — Обещаю быть паинькой…
— У мэтра есть ученики? — перебил я.
— А? — Он явно был недоволен тем, что я снова заговорил о Многоруком.
— Однажды я услышал, как он сказал кому-то, что я — его второй шанс. — Я задумался. — Ещё когда он перестарается с выпивкой, может нести что-то вроде «с тобой всё должно быть иначе» или «помоги мне не повторить ошибку». Поэтому я подумал… может, у него есть ученик?
— Нет, насколько я знаю. Но возможно был. Может, он не смог защитить парня и тот помер на его глазах, и теперь Многорукого мучает совесть?
Это звучало очень правдоподобно.
— В любом случае, ты можешь выяснить это.
— Если спрошу его об этом, он меня убьёт. Он точно не будет говорить о том, что ему вспоминается лишь в самые поганые моменты.
— Ты можешь проверить по его лицензии, — сказал Шейн. — В моей записаны мои ученики.
— Классные ребята… наверное?
— Ещё совсем дети. Но я могу отслеживать их местонахождение и помогать в случае чего.
— А если они… в смысле чисто гипотетически… если они погибнут, то эти данные всё равно никуда не денутся?
— В лицензии отображена любая деятельность, даже кураторская.
Я задумался.
— Я всё равно не умею пользоваться этой штукой.
— Ну… я бы помог. — Когда я подозрительно сощурился, он добавил: — Просто сказал бы тебе, что делать.
Это неправильно. Не только по отношению к мэтру, но и к Шейну тоже, поэтому я ответил:
— Спасибо, но… на самом деле это не так уж и важно.
Шейн пожал плечами и поковылял к своей импровизированной кровати из вороха одеял.
— Как бы там ни было, сомневаюсь, что этот ублюдок мог взять себе ученика. Не в его это характере. Он неуравновешенный, самодовольный, да к тому же алкаш. Такие не умеют нести ответственность даже за самих себя. Не принимай близко к сердцу.
Но я принял.
— Мэтр — прекрасный человек!
— Ну да, потому что он первый, кто посмотрел на тебя не как на грязь. Но спроси кого угодно в этом городе, что они о нём думают, и каждый тебе скажет, что он конченый психопат и редкостная сволочь. Всем тут только легче станет, если он сдохнет.
— Так о друзьях не говорят, Шейн! — прошипел я, вскакивая на ноги.
— Их и в подвалы не бросают.
— Если только они сами не напросились!
— И чем же? Я принял тебя за воровку. Другой на моём месте сразу бы отстрелил тебе башку. Представляешь, каково это — помереть девственницей?
— Так же, как и не девственницей, наверное.
— О, думаешь, в последнюю секунду своей жизни, ты бы не думала, каково это? После того, как прочитала все эти долбаные журналы?
— Тебя это не касается.