— Да, работаю я много. Мама, я тебе привезла подарки.
Марта Штальберг заплакала. Ничего, ровно ничего ей не надо, для нее самый лучший, драгоценнейший подарок — свиданье с дочкой.
Перед отъездом из Нью–Йорка Эрика накупила подарков матери, но совсем забыла о тетке, пришлось что–то искать для нее. К счастью, в чемодане нашелся пестрый вязаный джемпер — последний крик американской моды, и Берта тотчас же натянула его на себя.
— Вот это расцветка, — сказала она, — люкс!
— Немножко ярко, — осмелилась возразить Марта.
— Ты ничего не понимаешь! — отмахнулась от нее Берта.
— Возможно, — вздохнула сестра.
— Деловые ребята, эти американцы, — продолжала Берта Лох, — Ты даже не представляешь, как они умеют ценить людей. Недаром они так хорошо ко мне относятся.
— Вы работаете у них?
— Они мне доверяют и дали вот в эти руки такую силу, что весь Берлин содрогнулся бы, если б узнал, — хвасталась перед племянницей бывшая начальница лагеря. — Тебе перед соревнованиями, может быть, дадут допинг, чтобы ты победила, а он сделан в моей лаборатории. И не только допинг! Я всего не могу вам сказать!.. Чего они стоят без нас, немцев? Ничего! Сейчас мы им нужны, но придет время.., оно придет..: и мы.., мы сами…
Она задохнулась от возбуждения.
— Мы будем владеть всем миром! — выкрикнула она.
— Тише! — испугалась Марта. — Значит, в твоей лаборатории делают не только допинги?
— Ты ничего этого не слышала, — сразу остыв от нервного возбуждения, сказала Берта. — У нас вырабатываются допинги для того, чтобы твоя дочь могла побеждать в состязаниях. Я делаю твою славу, Эрика! — патетически воскликнула она.
Про себя Берта уже раскаивалась в своей неудержимой хвастливости. Но ей необходимо было чем–то поразить Эрику, и она добилась своего.
У дверей позвонили. Пришел Эрвин Майер.
— Поздравляю вас, Эрика, — сказал он. — С моей легкой руки вы сделали превосходную карьеру. Я просто завидую вам — вы стали знаменитой на весь мир.
— Да, — равнодушно согласилась девушка. До ее сознания только теперь стал доходить смысл слов Берты.
— Вы чем–то недовольны или огорчены?
— Нет, просто устала с дороги.
— А вы поспите, мистер Шиллинг поручил вас мне. Завтра мы с вами возьмемся за работу. Мы должны просто подавить всех своими достижениями. Так велел генерал Стенли.
— А спортсмены из других стран уже приехали?
— Американцы все здесь.
— А восточные страны?
— Тоже постепенно прибывают. Венгры и чехи уже тут. Советские еще не приехали. А вы правильно поставили вопрос, Эрика, — главная опасность для нас там.
— Я не боюсь.
— Понимаю. Пройдя школу Шиллинга, можно не бояться самого черта.
— Простите, Эрвин, — сказала Эрика, — я хочу спать.
Она попрощалась, пошла в свою знакомую до последней щелки в полу комнату, легла на кровать и долго лежала с открытыми глазами. То, что делалось тут, на родине, казалось ей еше страшнее Америки.
Когда все в квартире заснули, она тихонько встала и, стараясь не стукнуть дверью, сошла вниз, к автомату. Этот путь она могла пройти с завязанными глазами, ощупью. Вот она, знакомая будка автомата, с той же самой трещиной на стекле.
— Отель «Адлон»? — спросила она, и голос ее сорвался. — Можно попросить Тибора Сабо?
И через минуту:
— Тибор! Это я, Эрика! Я хочу видеть тебя, я не могу без тебя жить! Завтра в семь. Хорошо, там, где и в тот раз, на станции Фридрихштрассе. Нет, сейчас я не могу, я убежала из дому в ночных туфлях. До завтра!
Глава тридцать третья
Савва Похитонов удивил всех, пробежав на отборочных соревнованиях, проходивших в Москве на стадионе «Динамо», сто метров за десять и шесть десятых секунды.
Взглянув на секундомер, Федор Иванович Карцев удовлетворенно кивнул. Было приятно сознавать, что Савва сумел взять себя в руки, выдержать сложную почти годичную тренировку, точно соблюсти строгий режим. Без всего этого такого времени не покажешь, Карцев знал это очень хорошо.
Тренер и не догадывался о том, что в последние месяцы Савва Похитонов пережил немало волнений. Посещение Баркова не прошло ему даром. Пришлось ходить в уголовный розыск,' доказывать свою непричастность к спекуляциям Севочки, пришлось даже рассказать обо всем этом матери.
Неонила Григорьевна отнеслась к рассказу сына довольно спокойно.
— Ты в конце концов наверняка угодишь в тюрьму, — сказала она, — если у тебя не будет такой жены, как Ольга Коршунова. Тебя надо держать в ежовых рукавицах. Когда–то мне это удавалось, но теперь уже силы не те. Во всяком случае, я очень рада, что эта беда заставила тебя задуматься о своей жизни. В институте у тебя не будет никаких неприятностей из–за отношений с Барковым?