Но высшая сила не отвечает Голоду, Чуме или Войне. Высшая сила не для того существует, чтобы снисходить к ним – к рабам, сильным, могучим, страшным, но рабам.
–Опять я? – возмущается Чума. – Знаете, сколько я уже потеряла?
Она снимает со своего уродливого лица морок. Её лицо и плоть точат одновременно все болезни, вызывая гниль, разложение, дурной запах, язвы и коросты…
Чума прячется обратно под морок, и её лицо становится просто уродливым. Болезни стихают.
–И потом, это уже сложнее. У них этот…иммунитет, – замечает Чума. – Я не пойду первой. Я одна огребаю за всех в первые дни. А помнит потом меня кто? Да никогда!
Чума обиженно прячется в стакан со своим напитком.
–Я могу пойти первым, – замечает Голод. – Я могу вызвать засуху и одновременное затопление. Они останутся без пищи и тогда вопрос войны и смерти…
Смерть качает головой, Война, взглянув на Смерть, повторяет движение. Война не знает причины отказа, но Смерть прекрасно знает её: Голод очень жаден, его каждый раз приходится общими усилиями загонять в темницу. Он сжирает на пути и плоть, и души, и землю, и зерно… он не может насытиться, и поглощает, и поглощает.
В последний раз Смерти пришлось грозить ему уничтожением, чтобы усмирить, и то Голод умудрился схватить последнюю горсть людских душ и запихнуть в ненасытный желудок.
–Нет, – молвит Смерть и не желает пускаться в объяснения. Значит спрашивать нет смысла. Слова Смерти что догматы.
–Тогда…я? – неуверенно предполагает война. Война труслива. Она храбра когда надо идти во втором или в третьем эшелоне, когда надо бить по зачумленным или по голодным, когда надо резать и кромсать уже ослабленных, но когда нужно идти первой…
Более трусливого существа не сыщешь!
–Не дури, – говорит Смерть, но обращается не к Войне, а к Чуме. – Есть долг.
Чума ёжится. Ей давно некомфортно на своём посту, но она не знает, куда с него деться. Чтобы оттянуть ответ, Чума делает заказ:
–Мне, пожалуйста, бессмысленности и отчаяния.
–В какой пропорции? – Бармен никогда не вмешивается в их разговоры, но он всегда рядом, чтобы принять заказ.
–Пятьдесят на пятьдесят.
Бармен кивает, выбирает жизни, одну наделяет бесконечным круговоротом работа-дом-работа-зарплата-кредит-долг-займ-работа-дом, и цедит полстакана. Затем берёт другую, открывает, чтобы смешать.
–Вот зачем это всё? – не выдерживает Голод. – Вот уже какую сотню лет мы здесь собираемся, обсуждаем, пытаемся спорить, а в итоге всё идет по одному, ну двум сценариям? И неужели так будет всегда? Неужели…
Война смотрит прямо на него, Голод осекается, решив, что она хочет что-то сказать ему, но Война обращается к Бармену:
–Полстакана низменных амбиций этому господину за мой счёт.
Бармен оглядывает приготовленные жизни, затем с сожалением сообщает:
–Могу предложить только четверть стакана. Быстро разбирают.
Война смеётся и соглашается:
–А хоть глоток. На халяву, а?
Голод трясётся от бешенства.
–Довольно! – велит Смерть и Голоду приходится смириться. Со Смертью сильно не поспоришь – утащит в Ничто, а оттуда уже не выбраться, и никаких амбиций там не найдёшь.
Бармен ставит перед Голодом на четверть наполненный стакан.
–Пей, пей, – дразнится Война.
Голод пьёт. Он не может себя победить, и не может победить никого. Война с Чумой хохочут ещё громче. Чуме обидно за Голод, но Войну она любит больше.
–Решено! – Смерть снова вступает со своим равнодушным голосом в их лихое веселье. – С завтрашнего дня Чума принимается за работу. Затем Голод. Война, ты следом.
***
Их четверо и они ненавидят друг друга. Их четверо и они не могут друг от друга избавиться.
Чума уходит первой. В её лице, обожжённом всеми болезнями одновременно, не прочтёшь и не угадаешь о чём она думает. А думает она о том, как было бы хорошо, если бы она была одна, или была бы самой главной.
«В конце концов, я поражаю людей в самую плоть, почему я не могу главенствовать? Почему я не могу решать, кто и куда пойдёт, выполняя очередной бессмысленный заказ? Почему я должна подчиняться, почему я должна всегда страдать первой? Почему именно я остаюсь на задворках истории и никогда не получаю ни почтения, ни наград? Люди молились богам войны, молились на то, чтобы их не тронул голод, почитали смерть… а я? А где же я?»
Голод уходит вторым. Он обижен на всех. Он чувствует себя обделённым. В нём кипит обида.
«Разве я виноват, что создан таким ненасытным? Им легко издеваться. Они не чувствуют такой жажды и такой потребности в пище как я. А чего они бы все достигли без меня? что сделали бы без брата-Голода? Война обломала бы зубы, Чума потеряла бы своим язвы и не смогла бы отравить здоровое сытое население, а Смерть…Смерть не отвернуть, конечно, но всё же! Разве сделано мною меньше? Но где же я? Где хоть какое-то почтение? Где уважение? Одно презрение. И от кого?! А я? Я как же?»