Война долго не уходит, она смотрит в лицо Смерти, пытается угадать что-то, прочесть что-то в равнодушном лице, в пустоте-провалах глаз. И не может. Это приводит её в ярость, и она выходит следом.
В ней кипит гнев.
«Да где бы они были без меня? да разве боялись бы их без меня? да все деньги мира принадлежат мне, всё золото и все души. Я могу заразить собою любого, я могу стать идеей. Я могу вести за собой на праведность и защищать добродетель, а могу нести порок. Да из всех них я одна достойна почестей и короны! А они со мной как с равной. Да я выше их! Ведь так? я же выше? Выше, а иначе, не было бы мне места!»
На самом деле у Войны есть место. Как и у Чумы, и у Голода. Но они не совсем правильного мнения о нём. Они все ошибаются насчёт своего положения. Их положение – это места (соответственно) триста одиннадцать, триста двенадцать и триста тринадцать в шестнадцатом ряду заготовленных к употреблению жизней.
–Ещё безысходности? – участливо интересуется Бармен. – Сегодня вы раньше, позволю себе заметить.
Смерть оценивает свой стакан. В руках усталость, на плечах груз всего мира и всех времён, в провалах глаз жжение от вечной бессонницы…
–Наливай! Двойную!
Скромность скромностью, а раз в столетие можно позволить себе расход. В конце концов, доход Смерти всё равно никуда не пойдёт.
Бармен кивает, берёт гордыню Войны, обделённость Голода и забвение Чумы, смешивает…
–Ваша безысходность, – перед Смертью новый стакан.
Смерть склоняет голову в почтении:
–Благодарю, Владыка.
–За счёт заведения, – отмахивается Бармен и отходит к стойке, перебирать заготовленные для напитков жизни.
Конец