— По два месяца ботинки ремонтируем, — возмущался сменивший его немолодой сапожник. — Давеча ребёночку обувь сдали, она не лезет. Говорят — я обузил. А это не я обузил, это ребёночек вырос! А говорят, план выполняем…
— Про жалобы скажи, про жалобы! У нас уже не книга, а полное собрание сочинений жалоб! — подсказывал чей-то голос из зала. А вслед за этим рыжеволосая девушка из числа клиентов, выйдя к столу, возмущенно восклицала:
— А как вы веснушки удаляете? Разве так веснушки удаляют? Так веснушки не удаляют… — И хотя она не могла сказать, как именно надо удалять веснушки, но всем своим видом доказывала, что система удаления веснушек, принятая в комбинате, не оправдывает себя.
— Что вы собираетесь делать дальше? — услышал Гребешков над своим ухом голос трестовского представителя.
— Не знаю, — ответил он. — Останусь гладильщиком, если оставят.
— А если не оставят?
— Вы думаете, не оставят? — грустно спросил Гребешков.
— Нет, я не в том смысле, — засмеялся представитель, — но комбинату нужно честное руководство, а у вас, по-моему, возможности шире…
— Вы полагаете? — удивлённо сказал Гребешков, потом подумал и неожиданно добавил — А что же, может быть, и шире.
Но в этот момент его отвлёк очередной оратор — молодой портной из учеников ФЗО. Он разоблачал недавнюю радиофикацию кабин.
— Обман — это худший грех перед народом! — поддержал его следующий оратор из посетителей. — Я у вас часто обслуживаюсь, — объяснил он. — Мы, строительные рабочие, пачкаться мастера. Я давно гляжу — ваш директор на обмане живёт.
Строителя сменила Маша Багрянцева.
— Я давно готовилась, да вот тут все сказали. Я только добавлю, — сердито тряхнула она кудряшками. — Хвалить нас пока не за что. Не заслужили. Но мы своего добьёмся. Чтоб хорошо работать. Вот увидите! Потому что нам стыдно. И рекорды ещё будем выдавать, только настоящие. Как у людей… Мы научимся!
Когда критические выступления достигли наибольшей остроты, у стола президиума появился работник парикмахерского цеха, лысоватый человек, очевидно бывший некогда блондином.
Ещё до начала собрания Петухов условился с ним, что он выступит к концу торжества с поздравлением от своего цеха, и бывший блондин, чтоб скоротать время и приобрести необходимое красноречие, пока что отправился в пивной бар напротив. Сейчас он решил, что его время наступило, и, войдя в зал, сразу потребовал себе слова.
— Пусть скажет! — закричали из зала. — Пусть про парикмахерский цех объяснит!
Бывший блондин противоестественно встряхнул лысиной, как бы откидывая её со лба, заглянул в заготовленную бумажку и громко сказал:
— Славно мы поработали, товарищи! Разрешите поздравить с производственным успехом!
— Как, как? — засмеялись в зале. — Вы что-то, Василий Аполлинариевич, не из той оперы!
Блондин поерошил лысину и с некоторым сомнением уткнулся в свою бумажку. Но тут же успокоился и снова уверенно закричал:
— Но не будем, товарищи, успокаиваться на достигнутом! Под чутким руководством…
Дальше ему говорить не дали. Даже Петухов вскочил и, перекрикивая шум, привычно заголосил:
— Не прав, товарищ, не прав! Недостаточно хорошо работаем. Критиковать нас надо! Бичевать! Ставить вопрос о снятии!..
— Зачем ставить вопрос? — донеслось из зала. — Надо прямо снимать!
— Правильно! — подхватили голоса.
Как бы проснувшись от страшного сна, Петухов вдруг понял, что наступил тот ужасный момент, которого он больше всего боялся, — момент, может быть, последнего снятия!
Кошмарные образы прежних отстранений встали в его остановившихся глазах: увольнение из гостиницы, снятие с транспортной конторы…
— Граждане пассажиры, — неожиданно и страшно закричал он, — почему же это прямо снимать?! Тут надо разобраться. У нас и достижения есть. В средних цифрах план мы выполняем… Трест ещё скажет своё слово, граждане пассажиры!
— Пусть трест скажет! — раздались нетерпеливые голоса в зале.
— По-моему, Семен Семенович прав, — встал представитель треста. — Видимо, проглядели мы!..
— Почему проглядели? — ужаснулся Петухов.
— Об этом мы поговорим завтра. Иван Пахомович прав — дело серьёзное, и разобрать его надо серьёзно.
Собрание расходилось. Боком, ни с кем не прощаясь, выскользнул Петухов. Разгорячено размахивая руками, прошёл Пахомыч. Недоуменно рассматривая свою бумажку, проплыл, покачиваясь, бывший блондин.
Только Гребешков разбирал и складывал забытое всеми праздничное оформление да Гусааков, уже в пальто, раздумывал, что записать в заготовленный заранее протокол торжественного собрания.