— Ну, ничего, отсижусь здесь, а мое время еще впереди.
Павел внимательно слушает, время от времени вставляет короткие замечания.
Потом он уходит сгружать уголь. Вернувшись, он застает в котельной Николая, знакомого парня, живущего в заводском поселке. Кочегар куда-то уходит, и они могут поговорить на свободе. Николай направлен сюда биржей труда в качестве шофера. До сегодняшнего дня его наряжали возить кирпичи на постройку гаража, а сейчас некому везти арестованных. Вот он и прячется здесь, чтобы не послали.
Неожиданно в кочегарку входят следователь Швальбе и начальник гаража, длинный кривоногий немец.
— Ты чего здесь околачиваешься? — спрашивает шофера Швальбе.
— Греюсь, замерз. — Николай в самом деле дрожит.
— Машина в порядке?
— Не совсем. — Николай опускает глаза под пристальным взглядом Швальбе.
— В порядке или не в порядке? — повторяет гестаповец и кладет руку на кобуру. — Если не хочешь везти, скажи. Пассажиром поедешь.
— И поеду! — неожиданно кричит Николай. — Поеду, но не повезу.
— Хорошо, поедешь, — спокойно говорит Швальбе, выходит из котельной и сейчас же возвращается с солдатами.
У Николая дрожат руки и губы. Он весь дрожит, но старается шагать твердо.
— Я повезу, — предлагает кривой кочегар, когда Николая уводят, — домчу, лучше не надо.
Швальбе подозрительно смотрит на его обожженное, кривое лицо:
— А не вывалишь на дороге?
— Не извольте беспокоиться, — горячо отвечает кривой, — шофер второй категории.
— А котлы?
— За котлами он доглядит. — Кочегар кивает в сторону Прасолова. — Мудреного тут ничего нет.
Швальбе соглашается, и кривой торопливо выходит из кочегарки.
Следователь не спешит. Он долго смотрит на Павла и внезапно спрашивает:
— Ты, Прасолов, кажется, комсомолец?
У Павла перехватывает дыхание, но он овладевает собой.
— Был, да выгнали, — отвечает он, стойко выдерживая испытующий взгляд рыжих глаз.
— Что-то вас многих повыгоняли, — криво усмехается Швальбе. — Кого ни спросишь — всех выгнали. За что выгнали?
— За то, что в армию добровольцем не хотел идти и отказался эвакуироваться.
Некоторое время Швальбе стоит в раздумье, и Павлу кажется, что он решает: увезти его на шахту сейчас или в следующий рейс?
Но в коридоре раздается шум отодвигаемой железной решетки, и следователь уходит.
Мимо котельной проводят обреченных. Впереди идет человек без шапки — наверное, отдал кому-то, зная, что она уже больше не понадобится. Разбитые губы плотно сжаты, один глаз закрыт огромной синей опухолью, но другой глядит упрямо и зло. Павел с ужасом узнает в этом человеке сталевара Луценко. Следом за Луценко идут несколько незнакомых мужчин. Потом молодая женщина, согнувшаяся, как древняя старуха. За нею три мальчика, взявшиеся за руки. Старший, худенький подросток, ведет братьев, судя по всему — близнецов. Один из них пристает к старшему с расспросами: «Изя, а куда мы поедем? К маме?» Проходят две женщины, одетые в одинаковые серенькие пальто. Они похожи друг на друга, как мать и дочь. Одна из них смотрит обезумевшими глазами на дверь, возле которой стоит Павел, словно хочет юркнуть в нее. Два босых красноармейца с трудом тащат окровавленного человека. Он почернел, еле дышит. Что-то знакомое чудится Павлу в чертах его лица, посиневшего и залитого кровью. Да это же Сильвестров, сосед Луценко…
Павел видит, как люди, помогая друг другу, забираются в кузов, крытый брезентом. Сильвестрова кладут на пол. Конвоиры усаживаются по бортам. Швальбе садится в кабину, и машина трогается.
«Бежать, немедленно бежать!» — думает Павел и выходит в коридор.
На пороге он останавливается. Перед глазами возникает окровавленное лицо Сильвестрова, упрямый и злой взгляд Луценко. Они не боятся умереть, — а ведь им никто не давал задания. Они поступают так, как подсказывает им совесть. Ему же Сердюк сказал: «Иди и работай». Павел знал, куда и на что он идет, чего же теперь испугался?
Прасолов хватает лопату и с яростью принимается кидать уголь в топку.