Рингил постарался сесть. Потом попытался заговорить. Закашлялся. А когда отдышался, пожал плечами.
— Сам не знаю, — прохрипел он. — С ними все дрались. Мне просто хотелось славы.
Сухой смех эхом заполнил пещеру. Но вопрос так и повис в наступившей затем тишине, и фигура на камне не шевельнулась, ожидая настоящего ответа.
— Ладно. — Рингил потер подбородок, скорчил гримасу. Прочистил горло. — Времени прошло немало, так что клясться не стану, но, по-моему, из-за детей. Я еще раньше видел пару городов, подвергшихся нападению ящериц. Ты, наверно, знаешь, что чешуйчатые съедают пленных. Для детей хуже кошмара и представить невозможно, чем быть съеденным заживо. Сидеть на цепи, ждать, смотреть, как это делают с другими, и знать, что тебя ждет то же самое.
— Понимаю. Значит, из-за детей. — Сидевший на камне кивнул или просто наклонил голову. Голос его остался мягким, как шелк, но в нем ощущалась пружинистая сила кириатской кольчуги. — Из-за тех самых детей, которые, скорее всего, выросли бы такими же невежественными, жестокими и беспощадными, как и те, кто породил их.
Рингил ощупал ту сторону головы, где боль пульсировала сильнее.
— Да, наверное. Если ставить вопрос так, получается глупо. А что твой народ? Вы едите пленников?
Незнакомец легко и плавно поднялся, словно перетек из одного положения в другое. Даже в темноте Рингил смог оценить его грацию и силу. В следующее мгновение он вышел в круг света.
У Рингила перехватило дыхание.
Звенела от боли голова, горели от ударов меча грудь и плечо, кожа саднила от грязной одежды, и за всем этим висело ощущение страха, но внизу живота толчком пробудилось желание. Из памяти выплыли слова Милакара.
«Говорят, он прекрасен. Да, Гил, так о нем говорят. Что он невыразимо прекрасен».
Кем бы ни был тот, кто рассказал Грейсу о двенде, в наблюдательности ему не отказать.
Шести футов ростом, изящный, с тонкой талией и узкими бедрами, но удивительно широкой грудью и могучими плечами, придававшими ему сходство со стилизованной кирасой, а не живым существом, двенда стоял перед ним. На то, что это мужчина, указывали и плоская грудь, и выпуклость в области паха под свободными черными штанами. Длинные руки заканчивались узкими ладонями со слегка согнутыми пальцами, будто сохранившими память о том времени, когда они были когтями. Ногти на свету отражались радужным блеском.
И, наконец, лицо. О таком лице восторженные друзья Шалака могли только мечтать: белое, как кость, подвижное, умное, с длинными губами и весьма мясистым подбородком, крупным носом, словно компенсирующим худобу впалых щек, и широким, плоским лбом. Длинные черные волосы свободно свисали по обе стороны лица, падали на плечи и волнистой струей скатывались по спине. Глаза…
Легенды говорили правду. Это были черные впадины, но в глубине их мерцал тот же радужный блеск, которым отливали и ногти двенды. В полном дневном свете они наверняка вспыхнули бы, как солнце, встающее над устьем Трелла.
Двенда наклонился над ним, и в этом движении было одновременно и что-то почтительное, и что-то хищное.
— Хочешь, чтобы я тебя съел?
Рингил снова ощутил шевеление в паху.
Возьми себя в руки, Гил. Это твой враг, и ты едва не убил его прошлой ночью.
А сегодня? Может, справишься сегодня?
Ответа он не знал, а потому лишь откашлялся и, стараясь не обращать внимания на пробегающую по телу трепетную волну, заговорил нарочито беззаботным тоном.
— Разве что попозже. Сейчас у меня слишком болит голова.
— Да. — Двенда повторил жест головой, и в чернильных глазах запрыгали огоньки. — Извини за боль. Повреждение незначительное, и здесь ты поправишься скорее, чем в своем мире. К тому же другого способа остановить схватку, не убив тебя, у меня не было.
— То есть я тебе обязан.
Двенда вдруг улыбнулся. Только вот зубы… Не самое приятное зрелище.
— Наверно.
— Спасибо.
Совершенно неожиданно и так быстро, что Рингил не успел среагировать, двенда опустился на корточки и положил ему на щеку горячую ладонь. Длинные пальцы скользнули в волосы, спутались с прядями, потянули…