Долго ли продолжалась дуэль? Сколько времени понадобилось Кааду, чтобы дождаться ошибки со стороны Дарби? Был ли Дарби достаточно трезв, чтобы достойно заменить человека, бывшего когда-то его командиром?
Рингил открыл глаза, и то, что увидел в них двенда, ему сильно не понравилось. Настолько, что он даже отступил.
— Эй, полегче.
— Ты знал. Знал…
Двенда кивнул.
— Ты тоже. Но позволил себе забыть.
Рингил расправил рубашку.
— Ты вернешь меня туда. На олдраинские болота. Я должен быть там до поединка. Ты…
— Боюсь, это невозможно.
— Ты вернешь меня туда, — процедил сквозь зубы Рингил. — Иначе…
— Иначе что?
Казалось, двенда даже не поднимал руки, но они вдруг схватили Рингила за ворот рубашки, рванули, и он налетел лбом на выставленную ладонь, а в следующее мгновение грохнулся на пол. Попытка подняться ни к чему не привела — в руках и ногах не было силы. Он бился, как вытащенная на берег рыба.
Двенда стоял над ним со сложенными руками.
— Видишь ли, Обитель Вечности — название не совсем точное. Мы можем плавать на мелководье, да; можем, попрактиковавшись, перейти туда, где время замедляет ход, почти останавливается и даже кружит вокруг себя по спирали. Все дело в градиентной относительности… неважно, этого тебе не понять. Но как бы медленно оно ни шло, остановить его совсем, как и повернуть вспять, мы не в состоянии. Что сделано, то сделано. Прими и смирись.
Рингилу удалось наконец перевернуться на живот и подтянуть под себя колени. Комната раскачивалась и кружилась, по рукам и ногам как будто стекал лед. Собравшись с силами, он снова попытался подняться.
Двенда вздохнул.
— Я опасался, что до этого дойдет, но не думал, что так скоро. Мы давно не общались с людьми, вот и разучились.
Носок сапога легонько ткнул его в грудь и перевернул на бок. Надежда подняться поблекла, став далекой мечтой. Рингилу едва удалось набрать воздуху в легкие.
— Кто тебя прислал? — прохрипел он.
— Меня не присылали. — Двенда опустился рядом с ним на колени. — Впрочем, несколько человек действительно ходатайствовали за тебя. Эти люди, похоже, не хотят видеть твое мрачное, но все еще красивое личико порезанным на ремни в какой-то мелочной разборке.
Он снова поднял руку, на этот раз ладонью вниз, и свет в глазах Рингила померк.
— Подожди, подожди…
Рингил не сразу понял, что двенда отозвался на просьбу. По нечеловеческому лицу пробежала тень какого-то выражения, похожего на нетерпение.
— Ну?
— Скажи мне… — сил больше не осталось, — только одно. Мне… надо знать. Это важно.
Ладонь дрогнула.
— Да?
— Как тебя зовут? Мы были вместе всю ночь, но я так и не спросил.
Секундная неуверенность, потом улыбка.
— Хорошо. Можешь называть меня Ситлоу, если уж так нужно.
— Нужно. — Теперь улыбнулся и Рингил. — Нужно.
Между ними повисло молчание. Двенда по-прежнему держал руку ладонью вниз.
— Не скажешь, откуда вдруг желание узнать мое имя? — спросил он наконец.
Рингил качнул головой и, собрав остатки сил, шевельнул губами.
— Все просто, — прошептал он. — Чтобы перепихнуться на скорую руку, имя знать необязательно. Но мне бы хотелось знать имя того, кого я намерен убить.
И тогда двенда коснулся его лица ладонью и тут же убрал руку. Убрал и как будто снял с него тонкую маску, которую Рингил, сам того не замечая, носил до сих пор.
Перед тем как все заволокло чернильной тьмой, Рингил увидел, как двенда повернулся к окну и встающее солнце выкрасило его пустые глаза в цвет крови.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
С первым светом она отправилась во дворец.
Прийти раньше означало бы напроситься на арест. Жизнь на нижних эшелонах дворца начиналась задолго до рассвета — с растопки печей, чистки мраморных полов, — но придворные не появлялись до завтрака. Основанием для утверждения сего эмпирического правила послужил один прецедент. Два года назад некий губернатор дальней провинции допустил ошибку, изложив свою озабоченность императору непосредственно в его спальне, когда тот еще пребывал в постели. Причиной озабоченности был мятеж переселенных с востока кочевников, которые, покинув отведенную им резервацию, занялись привычным промыслом, то есть грабежом торговых караванов. Это до некоторой степени оправдывало настойчивость губернатора, подъехавшего к главным воротам еще до рассвета во главе конного отряда и принявшегося громко требовать, чтобы его незамедлительно провели к императору.