Рингил повалил его на землю и принялся тыкать лицом в камни. Кровь на загаженной мостовой, жалобный вой. После первого и второго ударов мальчишка, похоже, был еще жив и вроде бы даже скулил, после третьего вдруг затих. А после четвертого и пятого все было уже понятно.
А Рингил не унимался.
Режущий ухо крик, как свист забытого на плите чайника.
К тому времени, как его оттащили, лицо мальчишки, разбитое в кровавое месиво, мало напоминало человеческое. И только когда Рингила, вырывающегося, скрежещущего зубами, тянущегося к другим застывшим в немом ужасе детям, отволокли в сторону, он понял, что застрявший в ушах пронзительный крик был его собственным криком, а его голос — ногтями, скребущими дверь безумия.
Ты убивал детей.
Он тряхнул головой.
Чушь, как и все остальное. Дешевые фокусы. На войне был едва ли не каждый мужчина твоего возраста. Человек с мечом на спине, с военной выправкой, с отрешенностью в глазах. Прочитать это все опытной гадалке не труднее, чем охотнику найти тропку через болото.
Рингил повернулся и зашагал прочь.
В спину ему полетело проклятие.
Уже возле самого Глейдса Рингил вспомнил, когда в последний раз видел свой перочинный ножик.
Он положил его в карман кожаного жилета в тот вечер, когда отправился на кладбище в Гэллоус-Уотер. Того самого жилета, что там и остался.
Между мертвых.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Знак, которого ждал Полтар, был ниспослан ему в Жирную ночь, ночь надевания и снимания масок, ночь Инпрпрала Ходячего, когда холод бьет не хуже клинка, когда становится ясно, что колесо времен года повернулось, неся неизбежную перемену. По-другому, наверное, и быть не могло, признал шаман, приняв мрачный символизм случившегося.
Больше всего обрадовало, что ожидание наконец закончилось.
После встречи с Келгрис он много недель наблюдал за небом, терзаемый ненавистью и мечтами о страшной мести. Небожители всегда являют свою волю тем, кто смотрит вверх, наставлял отец задолго до того, как Полтар понял, что и ему суждено со временем носить волчью мантию. Ты должен научиться заглядывать за пределы того, что большинство людей считают краем мира.
За словами в скором времени последовали дела — Олман, шаман старой закалки, полагал, что и сын, исполняя должность, будет держаться тех же убеждений. От отца Полтар научился определять сезоны и настроения Небесного Пути, распознавать его цвета и замечать искры, выбиваемые стальными подковами коня, когда Серый Хозяин поспешал из Небесного Дома на Землю и обратно. Он узнал, почему Обруч сворачивается порой в облако и прячется или, наоборот, протягивается яркой линией от горизонта к горизонту, сияя манящим блеском золота. Он постиг нрав бурь и утренней зари, познал назначение всех проносящихся через степь ветров и какие тайны они готовы раскрыть внимающим ушам. Он научился отыскивать небесное железо, определять, когда оно упадет на землю и в какое время года к нему лучше подступиться. Он запомнил имена, легенды и заклинания, а однажды, еще в юности, увидел, как его отец вызвал Такавача Многоликого с поверхности зеркала, наклоненного к темнеющему на закате восточному небу.
Зри в небо.
Шли недели, а небо не давало ответа.
А потом к нему заглянул Эргунд.
— Мой брат Эргунд? — Эгар нахмурился, не вполне понимая, в чем смысл столь неожиданного — и нежелательного — отступления. — С какой стати? Засвидетельствовать почтение? Так ведь тебе всего шестнадцать, и ты всего лишь молочница! Для него — никто.
— Для него, может, и никто, но только не для его стервозной женушки, сучки с вечно поджатыми губами. Не в том суть. — Сула переплела пальцы, до самого последнего момента занимавшиеся другим, куда более приятным делом, и откинулась назад, опустившись на его колени и предложив потрясающий вид — на ней не было ничего, кроме браслетов на щиколотках да резного ожерелья, которое Эгар сам подарил ей пару недель назад. И над всем этим великолепием личико с капризной гримаской. — Зато Эргунд прекрасно знает, что я для тебя значу! Прошел мимо и слова не сказал, будто я пустое место. Дерьмо такое, даже не взглянул. Только надулся, как будто я ему дорогу перешла.
Эгар вздохнул. Оставленный без внимания член безвольно завалился на бедро. Эгар взял лежавшую у головы фляжку с рисовым вином, отхлебнул, поморщился, проглотил.
— Он, наверное, просто ревнует. Думаю, ему за всю жизнь не довелось помять такие роскошные сиськи.
Комплимент сработал. Сула с улыбкой подалась вперед, наклонилась, покачала плечами и снова отстранилась. Как и большинство его любимиц, она отличалась пышными формами. Груди тяжело покачивались в теплом свете, исходящем от стоящей в юрте жаровни. Вытатуированная над ними змейка, казалось, сворачивалась и разворачивалась в такт движениям. Сула облизала губы.