Яркие глаза пересекаются с потухшими турмалинами, а угольных бровей касается излом сочувствия. Хьюго замирает между коридором и палатой, смиренно ожидая разрешения войти. Делает неуверенный шаг исключительно после короткого моргания начальника.
Рэджи прикусывает щёки изнутри, удерживая себя от внезапного порыва извиниться за все беды на свете перед Тайфером, но скользнув взглядом по лицу Валери, уголок губы чуть приподнимается.
— Ну, и видок у тебя, — хмыкает Валери, пока последняя слезинка успешно скрывается рядом с ухом.
Локи тяжело выдыхает, поднимаясь с койки, потерянно оглядывая кресло в дальнем углу. Он наговорил слишком много лишнего.
— Зато ты прямо королева Мышиной красоты! — Хьюго чуть щипает её за левую щёчку, отчего пухловатые губы растягиваются в смущённой улыбке.
— Я... — Локи сначала начинает говорить, но силы голоса не хватает из-за чего приходится прокашляться. — Я пойду. Дела надо решать... мне. — Слова окончательно перепутались в голове, пока боль вихрями кружила в каждой ничтожной клетке.
— Локи… — Пальцы Валери вытягиваются, пытаясь коснуться тыльной стороны ладони. Как только ей удаётся это незамысловатое движение, ноготок аккуратно проводит по одной из вздутых вен на кисти. — Прошу тебя, не делай ничего без меня.
— Я разберусь. — Он выдавливает вымученную улыбку, но от неё в воспалённой от боли груди становится только больнее.
— Ты не один. В этот раз нет, — её губы едва шевелятся, но этого хватает, чтобы Локи всё до отчётливой резкости расслышал, склонившись к аккуратному носу, оставив отравляющий поцелуй на кончике.
— Мистер Тайфер, вас подвезти? — раздаётся негромкий голос Хьюго.
Он изо всех сил старается выказать уважение, ненавязчиво напоминая о должностных обязанностях.
Фамилия его отца на языке подчинённого отдаёт фантомной болью в груди.
— Будь с ней. — Он бы хотел схватить за шкирку эту голубоглазую занозу, да вышвырнуть куда подальше.
Хотел, но не мог отчётливо понимая, что любовь Рэджинальда исцеляющая, тогда как его – губящая, выжигающее сердце, обращающая во прах всякую надежду.
Дёрнув за ручку двери Локи оборачивается на внимательную серебристость любимых глаз, чуть приподнимая уголок губы и постукивая четырьмя пальцами правой руки по сердцу, морщинка меж его бровей истошно орёт: «Твоё место здесь, Валери. Раз и навсегда». Белая дверь размеренно закрывается за пьяным Дьяволом, оставляя лишь терпкий привкус виски, колючий запах сигарет, шлейф резкого парфюма вперемешку с трупными парами боли и чувством прощания.
— Как ты, Мышка? — Голос Рэджи обволакивает заботой обессиленную фигуру Валери. — Позвать врача? — Он садится на то место, которое ещё помнило разрывающую агонию Локи.
— Да, — девушка расстроенно поджимает губы, заглядывая в яркие радужки.
Море внутри бушевало, искрилось солёной пеной в бархатных берегах, когда тучи, как неумелые художники, нелепыми мазками смешивали несочетаемые цвета, даря оттенки неестественно сизого цвета.
— Всё будет хорошо. — Но ничего хорошего не произойдёт, а потому он аккуратно-ободряюще кладёт свою руку на костлявую ключицу.
Валери чуть поворачивает голову, утыкаясь подбородком в завораживающую теплоту Рэджи, не нарушая больше тишины. И только его желваки циклично заходят за скулы.
***
Массивные стены дома непривычно давят на величественные плечи, а два льва, разинув пасти, кажутся всего лишь потерявшими в себя веру бездомными собаками, и если бы они не были отлитыми, наверняка бы закрыли пасти и убежали под лестницу, свернув хвосты с золотистой кисточкой под безкогтистые лапы.
Дворецкий застывает в противоположных дверях, с горечью оглядывая парня тёмно-серыми радужками с карими крапинками, осевшими по кругу зрачков.
— Что-то нужно? — Направляясь в сторону гостиной спрашивает Локи.
— Нет, сэр. Может быть, что-то нужно Вам? — Мужчина средних лет нервно одёргивает кобальтовый пиджак.
— Гитара. Принесите в гостиную. И на сегодня весь персонал свободен, мистер Харрингтон.
Локи не помнит, как оказывается в гостиной, как стакан за стаканом осушает очередную бутылку, исподлобья осматривая фотографии на стене, как гитара, появившаяся перед носом, чудом остаётся лежать на диване, а не летит яростной болью в дворецкого, который имел не осторожность произнести треклятую фамилию начальника.
А отец смотрит на него, улыбаясь своим глубоким медовым взглядом, с фотографии. Без тени горечи, только с упоённой родительской любовью.