Был гонорарный день, и многие, получив деньги, заглядывали к нам, чтобы поблагодарить за публикацию. Благодарность обычно выражалась в литрах.
Тем вечером нам предстояло пережить благодарность профессора Дипакадемии, лидера христианско-социалистического движения и попа-расстриги, произносившего невразумительные, но вдохновенные тосты вроде: «Чтоб выше и гуще!» или «Чтоб еже не иже!»
Не успел расстрига произнести третий тост, как в кабинет заглянула Ириска.
– Надо поговорить.
Мы спустились во двор.
– Льзя ли мне предложить тебе кров и пищу, Игруев? – спросила она.
– Льзя, конечно. Но у нас гости…
– Естессно. Но я предлагаю выпить дома. У меня дома. И вообще, ты мог бы у меня пожить, если хочешь. Денег я с тебя не возьму – отработаешь спичками…
Я рассмеялся.
– Послушай, Игруев, – сказала она. – Про спички – это была неудачная шутка, извини, остальное – серьезно. С Булгариным ты за два-три месяца сопьешься, будешь ночевать в редакции на полу, потом переберешься в переход на Плешке и больше никогда ничего не напишешь. А тебе надо писать. Много писать. Мне очень нравится все, что ты пишешь. Очень. Ты чудотворец всего, что празднично. Настоящий, без дураков. И еще ты яровитый мужчина. Понятно, что я не призовая женщина…
– А без юродства?
– Ну ладно. Скажешь что-нибудь или так?
– А что тут говорить? Подожди пять минут, окей?
– Естессно.
Через пять минут с рюкзаком на спине я шагал рядом с Ириской к «Тургеневской».
Она держала меня за руку и то хмурилась, то улыбалась.
На эскалаторе Ириска вдруг положила руку на мое плечо и сказала:
– Еврейки – лучшие музы русских писателей, Игруев. Ты не пожалеешь.
Глава 32,
в которой говорится о керигматическом богословии, великом писателе воды русской и либеральной парфюмерии
В шестнадцать Ириска вышла замуж. Он был энигматической личностью с мощными античными ногами. Биолог, диссидент. Но через два года они развелись.
– Видишь ли, он вроде пауков Cyrtophora citricola, которым не все равно, какая самка их съест после совокупления, – они предпочитают скармливать себя молодым и девственным паучихам. А я к тому времени была уже паучихой потрепанной…
Она поглядывала на меня как-то виновато, боязливо, а чаще при разговоре со мной отводила взгляд, смотрела вбок и говорила быстро, небрежно, едва разжимая губы, словно не хотела придавать своим словам да и самому факту своего существования какого б то ни было значения.
– Я звала его Опунцием, – продолжала она. – Язвительный, властный, безжалостный и блядовитый – страсть. Ради него я переводила Бультмана… это такой протестантский теолог…
– Угу, керигматическое богословие, демифологизация и все такое…
– Вот уж не подумала бы, что ты слышал о Бультмане…
– Захватывающее чтение, но послевкусие гадчайшее. Правда Христа у него сводится к прямолинейному и плоскому социальному действию, а чудо Христа опускается. Ну да, как может нынешний человек, пользующийся электрическим утюгом, верить в хождение по водам… но без чуда нет ни Христа, ни христианства… радости нет – только утюг…
– Ты говоришь прям как спикер Московской патриархии. Для православных имя Бультмана – как красная тряпка для быка. Но как тебе в руки попал этот отравленный плод безбожного богословия?
– При случае расскажу…
Это был первый вечер нашей совместной жизни.
После ужина мы пили водку из крошечных рюмок, Ириска нервничала, я был снисходителен и благодушен.
– Если хочешь, – сказала она, глядя вбок, – можешь рассказать что-нибудь о себе. Только если хочешь, естессно…
– Чудотворец всего, что празднично, яровитый мужчина – ты сама все обо мне рассказала. Но если серьезно, то мне хотелось бы, чтобы моя биография без остатка растворилась в том, что я пишу. Как сахар в чае.
– Когда человек понимает, что мир не существует, пока он не описан, не рассказан? И почему он решает взяться за это дело?
– Потому что похоть и вседозволенность, – сказал я. – Можно понимать искусство, чувствовать язык, смаковать красоту, но если нет похоти, ничего не получится. Грубое чувственное влечение, желание обладать миром, женщиной, закатом, мыслью, образом… ну и ощущение вседозволенности, конечно… можно все, абсолютно все, насколько хватит сил…
– А как ты думаешь, тот факт, что ты левша, как-то связан с твоим призванием?
– Ну конечно! Левша – он же еврей, гомосексуалист и карлик со СПИДом в одном лице…
– Я просто спросила…
– Ну ген LRRTM1, который играет ключевую роль в распределении функций различных частей мозга, в том числе в формировании речи и эмоций, отвечает еще и за леворукость и может увеличивать риск шизофрении. А шизофрения у левшей протекает часто с акцентированием и усилением эмоциональных нарушений, психопатоподобным поведением. Недаром же Платон называл творчество бредом. И потом, известно, что большая часть преступлений совершается правой рукой, но самые мерзкие – левой. Так что некоторая предрасположенность к творчеству, как видишь, у меня была…