– Пройдет…
– Естессно…
30 декабря 1994 года Ириска погибла.
В холодильнике было пусто, и утром мы отправились в магазин.
Я быстро оделся, взял хозяйственную сумку, запер дверь, пропустил Ириску вперед, она спустилась тремя ступеньками ниже, обернулась, поправила волосы и упала, поползла по лестнице, замерла, юбка задралась, обнажив белое бедро, обхваченное до середины черным чулком, вторая и третья пули ударили выше моей головы, осыпав меня штукатуркой, я упал рядом с Ириской, больно ударившись о ступеньку, обхватил ее, потащил вверх, потом, придерживая тело одной рукой, нервно выдергивал из кармана связку ключей, застрявшую в подкладке, оставил дверь открытой, уложил Ириску на ковре, среди книг, бумажек с записями и жухлых цветочных лепестков, бросился к телефону…
Стреляли в соседнем доме. Квартирная ссора переросла в перестрелку, палили куда глаза глядят, три шальные пули попали в окно, тянувшееся по стене дома сверху донизу, одна пробила сердце Ириски – она умерла почти сразу.
Когда тело увезли, я взял Ирискину записную книжку, позвонил сначала ее отцу, потом матери, принял двойную дозу снотворного и проспал двадцать два часа.
Новый год встречал в одиночестве.
Били куранты, люди пили шампанское, в Грозном пятнадцатитысячная группировка федеральных войск истекала кровью, сражаясь с чеченскими сепаратистами, я сидел с чашкой жидкого чая на диване, прижав к животу пропахшую Ириской подушку, и читал Августина: «…я плохо жил с собой, смертью был я себе…»
Глава 33,
в которой говорится о горящем «Рояле», значениях слова shagger и черных риелторах
Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, я обнаружил рядом с собой голую бабу в замшевых сапогах до колен. Она лежала ничком, громко храпя и широко раскинув ноги. Ее позвоночник тонул в глубокой ложбине, которая начиналась между лопатками, спускалась вниз и делила пышную задницу надвое. Вдруг перевернувшись на спину, она явила взору огромные груди и просторный лобок, покрытый слипшимися от пота и спермы волосами. Из складки на животе торчало серебряное кольцо, выдававшее местонахождения пупка. Пахло от нее умопомрачительно – потом, чесноком, нафталином и перегаром.
Как звали эту бабу в замшевых сапогах, я не знал.
Не знал, кто хозяин квартиры, в которой я проснулся, когда и куда мне сегодня идти, чтобы заработать или занять денег, и что будет завтра.
Сейчас же мне надо было опохмелиться и привести себя в порядок.
На столе в кухне теснились пустые бутылки из-под водки, в холодильнике стояла непочатая литровая емкость «Рояля».
Кто знает, какой в ней спирт – гидролизный или пиролизный.
Обычно мы с Булгариным проверяли пригодность «Рояля», поджигая его: если спирт вспыхивал синим пламенем, пили смело, если зеленым, пили только бессмертные.
Но я воспользовался другим способом проверки спирта на пригодность.
В стенном шкафчике нашелся пузырек с марганцовкой.
Я открыл бутылку, бросил в нее несколько кристалликов.
Если в бутылке метанол, появятся пузырьки газа. Но пузырьков не было.
Принюхался – пахло уксусом. Значит, этанол.
Налил полстакана, добавил воды, разогнав скопившихся в раковине тараканов, выпил залпом, вылизал тарелку, на которой вечером лежала селедка с луком, рыгнул, передернулся, закурил, сел на пол, закрыл глаза.
Разбудил меня пейджер. Сообщение гласило: «Сегодня в четыре будут деньги».
Ни имени, ни адреса, ни номера телефона.
Попытался вспомнить, кому отдавал в последнее время тексты.
Толстые журналы отпадали – сотрудники их не пользовались пейджинговой связью. Оставались четыре или пять ежедневных газет и три еженедельника, с которыми я чаще всего сотрудничал. Значит, придется звонить по семи-восьми адресам, чтобы понять, куда идти.
Открыл бумажник – на метро хватало.
Прислушался: кто-то принимал душ.
Оделся, проверил портфель – бумаги на месте – и, схватив с вешалки куртку, выскочил из квартиры.
Прохожие подсказали, как добраться до ближайшей станции метро – ею оказалась «Бабушкинская», у черта на куличках, – и побежал по тротуару, шлепая рваными ботинками по московской зимней слякоти…
После смерти Ириски я воистину уподобился человеку безрассудному.
Вскоре после Нового года мне удалось задешево снять комнату рядом с редакцией – в Кривоколенном переулке.