– Не надо разменивать, – сказал я. – Мне здесь квартира не нужна.
– Значит, уедешь? Куда?
– Пока не решил.
– А давно решил?
– Не знаю. Как-то само собой решилось… накопилось и решилось…
Отец кивнул.
В августе состоялась свадьба.
В тот момент, когда заведующая загсом, объявив отца и Австралию мужем и женой, приказала им поцеловаться, я вдруг понял, что присутствую на похоронах, и быстро ушел.
Изо дня в день, из месяца в месяц я как будто наливался тяжестью, как будто во мне рос плод – жестокий, своенравный младенец, готовый подчинить себе мое будущее… во мне вызревало некое бессвязное, путаное, косноязычное знание, которое было больше, сильнее и умнее меня, и перед этой тяжестью, перед этой мощью нельзя было устоять, а можно и нужно было только подчиниться ей, как Иаков – Ангелу…
Все было как всегда: в горле першило, на зубах скрипело.
Весь день я бесцельно шатался по городу, упиваясь счастливым чувством сиротства, оставленности.
Под мышкой у меня была зажата бутылка водки, завернутая в газету, в нагрудном кармане – шоколадка, плавившаяся в фольге.
В сквере напротив горкома партии, в тени памятника Ленину, испитые мужчины с железными зубами о чем-то спорили, с трудом переводя дух и вытирая лбы носовыми платками.
Среди них выделялся Михаил Дмитриевич Голубев по прозвищу Миша Геббельс, самый активный сторонник перестройки и гласности в Кумском Остроге, любимец мужчин с железными зубами и главный враг номенклатуры. Он писал жалобы в ЦК, обком, горком партии, в Советы народных депутатов, в КГБ, в редакции газет и журналов, с гневом обрушиваясь на «черных людей» – на тех, кто ездит на черных машинах, ест черную икру и отдыхает у Черного моря, забывая о народных нуждах.
Наша редакция получала от него письма почти каждый день. Неделю назад он прислал небольшой трактат, разоблачавший советскую статистику: «После прихода к власти большевиков и установления планового хозяйства новые власти потребовали от руководителей предприятий и ведомств наращивания объемов производства. Но невозможно было выдавать всё более высокие показатели в реальном исчислении, поэтому хитрые люди, заведовавшие статистикой, вынуждены были искать способы пустить начальству пыль в глаза, выдавая завышенные цифры. Сделать это можно было только одним способом – увеличив ряд натуральных чисел за счет введения в него фиктивных членов, представляющих собой подделку настоящих… Я считаю своим долгом поведать читателю о том, как на самом деле выглядит математика. Начнем с первого и главного ее раздела – с арифметики, основу которой составляет ряд натуральных чисел и операции с ними. Напомню официальную – большевистскую! – версию этого ряда: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 0. Эти цифры – подделка. В глаза сразу бросается очевидное сходство между 1 и 7. Это, по сути, одна и та же цифра. А если вспомнить, как похожи друг на друга 7 с перекладинкой и 4, то напрашивается вывод: перед нами одна и та же цифра. Итак, 1 – это 7 и одновременно 4…»
Завидев издали Мишу Геббельса, я поспешил скрыться в переулке.
В тени у проходной двенадцатого завода прыгал одноногий голубь.
Недавно газете позволили публиковать некоторые сведения об этом предприятии, но мы так и не решили, как сообщить читателям, что завод выпустил пробную партию отечественных вибраторов с моторчиками, которые использовались в системах наведения баллистических ракет…
У входа в полуподвал, где находился видеосалон, я остановился, чтобы поглазеть на афишу: «Космический охотник», «Пальцы Брюса», «Тысяча глаз ниндзя», «Красная жара», «Чужой», «Над законом». По слухам, ночью заведение превращалось в стрип-клуб. Попасть сюда мечтали все мальчишки, а все девчонки мечтали работать у шеста.
Переулок вывел меня к гаражам, стоявшим на краю оврага.
Отлогий склон спускался к забору, за которым пролегала железнодорожная линия. Выжженная трава, пыльные кусты, окурки, битое стекло, пустые консервные банки, рваная обувь, кострища…
В поисках тени я забрел в кусты и оказался на полянке, посреди которой на старом одеяле загорали две девушки.
Одна была с головой укрыта полотенцем, другая – толстушка с беспросветными ляжками – лежала навзничь, прикрыв глаза рукой.
Рядом с ними валялась винная бутылка, какие-то огрызки и объедки, желтые лосины, босоножки, джинсовая куртка…
– Леха, – тягучим басовитым голосом сказала толстушка с беспросветными ляжками, не отнимая руки от лица, – Ритка тут подыхает от жары, а ты, сука, где, а?..
– Лехи нет, – сказал я, опускаясь на корточки, как принято при разговоре с детьми и собаками. – Нет Лехи.