Толстяк в велюровой шляпе, из-под которой катился пот, рассказывал о двух девчонках, которых несколько дней назад кто-то изнасиловал и убил – одной разможжил голову, а другую, видать, отравил.
– Вон там! – Толстяк тыкал пальцем в сторону гаражей, нависших над оврагом, по дну которого шел наш поезд. – У одной башка разбита, другая голая… совсем народ озверел…
– Озверел… – Огромная проводница поставила веник в угол, закурила. – Кто б меня выебал и убил – только об этом и мечтаю. Сил больше никаких нету…
Никто в тамбуре не засмеялся.
Поезд набирал ход, колеса стучали все чаще, все остервенелее.
Я курил сигарету за сигаретой, чувствуя себя шекспировским Ариэлем, отпущенным на волю.
«Then to the elements be free!»
Итак, в стихию вольную!..
В горле першило, на зубах скрипело…
Глава 11,
в которой говорится о пневме и сперме, маленьком уютном кладбище и готтентотской заднице
Как черны и промозглы ноябрьские московские вечера, как грустны и холодны, когда бредешь под дождем дворами, не различая луж, ориентируясь на горящие вдали фонари да на фигуру чернокожей красавицы – «ночью со скидкой». Она бежит впереди на тонких ногах, с трудом удерживаясь на высоких каблучках, а на свету вспыхивает крашеными золотыми волосами, золотыми туфлями и золотой сумочкой, которую прижимает к крутому бедру. Останавливается у подъезда, достает из сумочки бумажку с адресом, звонит в домофон и на ломаном русском спрашивает кого-то… фамилию не разобрать, но ударения она ставит неправильно…
На стене трансформаторной будки черной краской из баллончика размашисто написано: «Никаких философских проблем нет – есть только анфилада лингвистических тупиков, вызванных неспособностью языка отразить истину».
В промокших ботинках вхожу в подъезд, где больше не пахнет говном из мусоропровода: парня с девятого этажа вслед за матерью посадили на десять лет за торговлю наркотиками, квартира его опечатана…
Дом еще не затих. Старуха за стеной с грохотом переставляет какие-то банки, кастрюли, ведра – она может заниматься этим до утра. Верхние жильцы дерутся, а потом мирятся и поют хором. Их соседи по площадке – у них черный джип и дочь-керлингистка – громко разговаривают на лестнице с участковым, требуя унять Нинку Резинку, передравшуюся и перетрахавшуюся во дворе, кажется, со всеми, включая случайных прохожих и дворников-таджиков. Старуха внизу, недавно похоронившая мужа-пьяницу, который любил посрать средь бела дня на детской площадке, смотрит телевизор, включив его на всю громкость и прикрывая восковой ладонью слезящийся глаз. Этажом ниже стонет сорокалетний мужчина, умирающий от рака, стонет все тише, тише – жена наконец дала ему обезболивающего и вышла на лестничную площадку покурить с вдовцом Аркашей, который давно отдал ей ключ от своей квартиры, но Ирина все никак не может решиться – постоит ночью у его двери, вздохнет, вытрет слезы и возвращается к стонущему мужу…
Это не жизнь тлеет – это с астматическим надрывом дышит бессмертная космическая пневма, разящая жареной рыбой, кошачьей мочой, дешевыми духами и керосином из шахты лифта…
По вечерам ко мне забегает Монетка. Это она так говорит: «Забежала на минутку», но иногда просиживает полчаса-час, а то и больше.
Она не жалуется, хотя весь двор знает, что Парампуп целыми днями лежит на диване перед телевизором, жрет чипсы и пьет пиво допьяна. Да и что еще делать инвалиду. Утром и вечером его вывозит на прогулку тетка Кира, выписанная из Тулы: кто-то же должен ухаживать за калекой, пока Монетка зарабатывает на жизнь. Тетка – толстенькая пучеглазая нестарая вдова с гладко зачесанными волосами и в кофте с люрексом – грозится убить Парампупа, если он еще раз схватит ее за задницу, но не убивает, потому что племянница платит ей больше, чем Кира в Туле зарабатывала учительницей в начальной школе.
Монетка залатала «буханку» и теперь занимается доставкой грузов – мебели, сантехники, стройматериалов.
Однажды отвозила мертвеца в Астрахань, который по прибытии на место восстал из гроба: таким способом мужчина решил спрятаться от дружков-бандитов.
В другой раз попалась на перевозке наркотиков, спрятанных в мешках с мукой. Пришлось отдать ментам все деньги, чтобы не загреметь «за соучастие».
Она пьет водку мелкими глотками, курит и с усмешкой рассказывает о своих приключениях. Ее не испугаешь, не из таковских. Ее не сломаешь. Тут Монетка опускает голову, чтобы я не видел ее дрожащих губ. Она хочет ребенка от Парампупа, но боится, что родится урод. А двух уродов она не выдержит.