С горячим кофейником в руках я отправился в Карцер, где и торчал до полудня, пытаясь перенести на бумагу сон, привидевшийся мне в вагоне поезда, который нес меня из Кумского Острога в Москву.
В том сне видел отца, который прошел по дорожке к дому – на нем была белая летняя рубашка – и остановился под открытым окном. Я протянул ему яблоко, он взял, подбросил, поймал, надкусил, сказал: «Кисловато», подмигнул и скрылся за углом. Я проснулся, чувствуя вкус кислого яблока во рту…
Ничего особенного в этой истории не было, но у меня сердце сжималось, когда я думал об этом. Было в этом сновидении что-то бесхитростное и бездонное, как в великой музыке, но я никак не мог поймать ноту, интонацию, а из-за этого пропадал и смысл истории, который надо было выразить словами, и эти неслучайные слова мне не давались…
Допив остывший кофе, почувствовал голод и отправился на поиски съестного.
Обычно утром и в полдень в кухне торчала Алина, а вечерами она иногда и ужинала с нами, но сейчас ни Алины, ни Фрины не было. Они исчезли, ничего мне не сказав, даже записочки не оставили.
В холодильнике было полно еды, но я решил перекусить в городе, а заодно и размяться.
У входа на станцию «Охотный Ряд» я съел у ларька несколько горячих пирожков и выпил пива.
Если я чего и боялся, так это расстройства кишечника из-за уличной еды: туалет поблизости я знал только один – «кремлевский», между Никольской и Арсенальной башнями, но туда всегда стояли огромные очереди, а платных тогда еще, кажется, не было.
Однако ничего страшного не случилось, и я, обрадованный, спустился в метро, перешел на «Площадь Революции», кивнул бронзовой Ниночке и сел в поезд.
Через полчаса вышел на «Щелковской».
Было холодно, серо, сбоку от входа в метро двое раскрасневшихся мужиков в солдатских майках азартно рубили топорами на асфальте багровую свиную тушу, облепленную газетами. За ними угрюмо наблюдали десятка полтора покупателей.
Рослые сытые наперсточники зазывали клиентов, выглядывая поверх толпы милиционеров и постукивая стаканчиками по складным столам.
Между ржавыми ларьками курили на корточках проститутки с посиневшими от холода красивыми коленками, кутавшиеся в крашеные перья.
Какой-то парень с опухшим лицом спросил меня: «Одним будешь?»
У нас в Кумском Остроге алкголики обычно в таких случаях спрашивали: «Третьим будешь?»
Я отказался, потрясенный его запахом – изо рта у парня разило трупной гнилью, и бегом вернулся в метро.
Напротив в вагоне устроился немолодой мужчина в берете, который был приклеен к его лысине пластырем. Он поднял синие фильтры над очками, развернул толстую книгу с черепом и эсэсовскими рунами на обложке и углубился в чтение.
На «Электрозаводской» он вышел – я успел разглядеть имя автора на обложке толстой книги, выведенное острым готическим шрифтом: «Франц Кафка».
Весь день я катался в метро, пересаживаясь с линии на линию. Бродил по лабиринтам «Киевской», глазел на потолочные мозаики «Новокузнецкой», дремал на «Театральной», толкался в толпе, таращился на попрошаек, бросал деньги маленькой скрипачке, наблюдал за карманниками, выходил на улицу, чтобы покурить, снова возвращался в теплое чрево подземелья, и только вечером вернулся домой…
Поднимаясь по лестнице, чувствовал себя таким усталым, что мне уже было все равно, почему Фрина исчезла без объяснений, оставив меня в одиночестве.
Но когда я толкнул входную дверь и увидел Фрину, в голове у меня будто что-то взорвалось: такой я ее еще ни разу не видел.
На ней было облегающее темно-алое платье с довольно глубоким декольте, бриллиантовое колье, серьги с каплевидными подвесками и туфли на очень высоких каблуках. Волосы она покрасила, превратившись в брюнетку, и пахло от нее чем-то тонко-сладким и головокружительно терпким…
Освещенное яркими лампами лицо ее казалось чужим – так тщательно оно было обработано: брови выровнены, глаза подведены, губы напомажены, а персиковая кожа, кажется, еще и отполирована. Глаза сверкали, словно она закапала в них атропин, как это делали перед танцульками мои провинциальные сверстницы.
Она стояла посреди прихожей, чуть расставив ноги и уперев руки в бока.
Более красивой и опасной куклы я в жизни не видал.
– Я волновалась, – быстро проговорила она задыхающимся низким голосом. – Ждала звонка, но ты так и не позвонил…
– Но я… а ты-то…
– Боже! – Она вдруг хлопнула себя ладонью по лбу. – Да ты ведь не знаешь номера моего телефона! Не знаешь?
– Ну да, – сказал я, – откуда б?
И мы захохотали.
В прихожую заглянула Алина – ее преображение поразило меня, кажется, даже сильнее, чем новый образ Фрины. На Алине была длинная юбка, что-то вроде короткого бархатного черного пиджака с широкими плечами, белая шелковая блузка с вырезом, в нежной глубине которого мерцал красный камень.