Все стало вязким, мутным, неопределенным, недосказанным, двусмысленным, мучительным.
По утрам я пытался работать, но дело шло плохо. Чтение тоже перестало радовать: Набоков казался жеманным, Берберова – поверхностной и глупой, Мережковский – претенциозным, Бунин – истеричным…
Пиль бывал у нас почти каждый день.
Я старался не встречаться с ним за обедом, а ужинал в Карцере.
Казалось, ткань жизни рвалась, расползалась, вокруг меня ширилась пустота, и я не мог с этим ничего поделать. А может быть, и не хотел. Все чаще ловил себя на том, что мне интересно, чем завершится эта история, и только это аморальное любопытство – любопытство безмозглых чудовищ – заставляло меня принимать по утрам душ и чистить зубы.
22 декабря, когда в Грузии началось вооруженное восстание во главе с кинокритиком Джабой Иоселиани и скульптором-модернистом Тенгизом Китовани, которые вскоре свергли шекспироведа Звиада Гамсахурдия, президента республики, я проснулся с твердым намерением раз и навсегда покончить с «этой мутью».
Сбрил рыжие клочья, отросшие на щеках и подбородке, подстриг ногти, сбрызнулся одеколоном, надел твидовый пиджак и вышел в гостиную.
– Добрый вечер, друг мой, – сказал Казимир Андреевич, привставая и приветливо кивая, – кажется, период творческого затворничества завершился. Смею надеяться, результативно…
Фрина вздохнула с облегчением, Алина тотчас поставила передо мной тарелку, Лифа наполнил мою рюмку, и я предложил тост за этот гостеприимный дом, где прошлое встречается с будущим, где все прощены и никто не проклят и где, наконец, так замечательно готовят заливное из говяжьего языка…
Пиль поднял бровь, сдержанно улыбнулся, выпил и стал рассказывать о подмосковных дачах высшей номенклатуры:
– Столы, стулья, с потолка свисали лампочки без абажуров – скромно, строго, по-спартански… Но после смерти Сталина и Берии все изменилось: появились роскошные кожаные диваны, ковры, хрустальные люстры… началось расточительство и обжорство – настоящее обуржуазивание и омещанивание… дух уходил – оставались только идеи…
Я поднял рюмку.
– За дух, который пересиливает любые идеи!
– С удовольствием выпью с вами, – сказал Пиль вкрадчивым тоном, – но у вас, Стален Станиславович, рюмка пустая, а это, видите ли, плохая примета…
И осклабился.
Прощаясь, Пиль пригласил меня на прогулку:
– Завтра мы хотели бы съездить в Загорск…
– В Сергиев Посад, – поправила его Фрина. – В Троицу.
– С удовольствием, – сказал я. – Знаете, меня ведь крестили, но мне никогда не было близко все это христианское бабство, женское ожидание мужа, жениха и все связанные с этим чувства. А учение о Воплощении вообще разрушает христианство. Бог не может и не должен воплощаться ни в человека, ни в медузу, ни в число, потому что Бог – это весь мир, а не подчиненная, ограниченная и бессильная часть его. Ведь Он всемогущ, всезнающ и вездесущ… Христос сам уничтожил христианство, простив блудницу и призвав к прощению врагов: так и возникла относительность морали, релятивизм, вседозволенность, самоубийственный гуманизм, рабское преклонение перед свободой, фашизм наконец. Христианство подписало себе смертный приговор, как только смирилось с существованием других религий. А тут еще экуменизм…
– Интересно, – вежливо сказал Пиль. – Признаться, не ожидал встретить атеиста в лице творческого человека…
– Но я не атеист, скорее агностик…
– И замечательно! – сказал он, протягивая руку. – Значит, до завтра.
На душе стало гадко, словно я сморозил глупость.
Тем вечером Алина тихо постояла перед запертой дверью в Карцер и ушла, а утром я слышал, как дышала за дверью Фрина, но лежал не шелохнувшись, с улыбкой глядя в потолок.
Я чувствовал себя легким, веселым, злым, ничейным.
Иногда полнота счастья неотличима от полноты мерзости.
На следующий день, когда мы гуляли по Сергиевой лавре, я спросил его, как он поступал, когда надо было голосовать за решение, которое ему не нравилось:
– Бывало же такое, что внутренне вы были против, но приходилось голосовать за…
– Бывало, – ответил он. – В таком случае я голосовал левой рукой.
– Ого! – От неожиданности я захохотал. – Просто здорово!
– Врете ведь, Пиль, – сказала Фрина с ленивой усмешкой.
– Скорее – интересничаю, – возразил он с невозмутимым видом. – Разумеется, Стален Станиславович, голосовал я всегда правой рукой, причем без колебаний и раздумий.
Сейчас, четверть века спустя, я думаю, что оба его ответа, лживый и правдивый, говорят о гомо советикус – в том числе о шестидесятниках-семидесятниках – больше, чем многие научные исследования о той эпохе.