Выражение «выбор пути» еще в юности поражало ее своей двусмысленностью, пока она не поняла, что выбор пути, который делает человек, и выбор человека, который делает путь, это, в сущности, один и тот же выбор, превращающий человека в существо двойственное, обладающее природой и ангельской, и дьявольской, всегда способное вознестись к высотам жизни и всегда готовое пасть ниже мерзких тварей. А потому вся жизнь человека, даже если он всего-навсего простой потребитель собственного тела, сводится к неустанной борьбе за свое «я», каким бы оно ни было, к борьбе за ту золотую искорку исключительности, за тот морковный хвостик, который придает хоть какой-то смысл его существованию, к той борьбе, в которой не бывает ни побед, ни поражений и которая почти всегда сводится к тому, чтобы не забыть завести будильник перед сном…
Вот этот морковный хвостик Фрина и выговорила у Топорова. Выговорила зеленую дверь, выговорила возможность хотя бы время от времени встречаться с Евой и Карой. Это была жалкая попытка выкупить себя у судьбы, ничтожная малость, настоящий морковный хвостик, но для нее это была важная малость, которая, как ей казалось, позволяла ей чувствовать себя хоть в чем-то неподвластной Топорову.
– Что ж, – сказал Лев Дмитриевич, – вы разумная женщина, Анна Федоровна, и мне еще ни разу не приходилось пожалеть о дружбе с вами. Только помните, что нет в мире более опасного чувства, чем чувство вины: если оно калечит, то это непоправимо…
В тот день Анна Федоровна Страхова стала Фриной, хозяйкой уютного дома в центре Москвы, где и прожила более четырех десятилетий.
Наверху, на втором этаже, она принимала обычных гостей – писателей, переводчиков, для которых Анна Федоровна была прекрасным редактором, коллегой, красавицей и умницей. Работала в своем уютном кабинете, слушала Перселла, занималась переводами Бультмана, Франкла и Банхоффера «для себя». Раз-другой в неделю бывала в издательстве, где получала скромную зарплату.
Время от времени по просьбе Топорова принимала гостей иного рода, спускаясь вниз по потайной лестнице в роскошный будуар, где играла роль любовницы – когда покорной простушки, когда «тупой доски», а когда и умелой шлюхи, позволяющей мужчинам все то, чего никогда не позволяли им жены.
Это были особые люди, которых по каким-то своим соображениям выбирал Топоров, и всякий раз эти люди находили во Фрине именно то, чего им больше всего хотелось.
Протеизм ее был естественным и поразительным.
А когда выяснилось, что в пятьдесят два года ее организм функционирует так же, как в девятнадцать, Лев Дмитриевич попросил Фрину «показаться» в секретном институте.
Фрина не принимала никаких лекарственных средств, не придерживалась никаких диетических ограничений – она просто не старела. Части и системы ее организма вообще не были подвержены естественной деградации, кожа сияла, суставы и сосуды были чисты, мозг и нервная система работали безукоризненно.
Врачи назвали ее «чудом природы».
Monstruo de la naturaleza.
Профессор Д. говорил об уникальной наследственности, особенностях антагонистической плейотропии и свободных радикалах, а Фрина думала о морковкином хвостике. Наверное, это было глупо, но она считала, что если и существует естественная причина ее неумирающей молодости, то заключается она только в морковкином хвостике, в том единственном, что держало ее на поверхности жизни, не позволяя взлететь в небеса, но и спасая от падения в смрадную бездну.
После смерти Марианны надобность в услугах Кары отпала. Топоров помог ей с квартирой и работой. Вскоре Кара встретила своего Борю, скромного портного, и поселилась в Кирпичах. Туда же с детьми от двух неудачных браков перебралась и Ева.
Фрина бывала в Кирпичах не так уж и часто. Если позволяли обстоятельства, праздновала с Карой и Евой 7 Ноября и 1 Мая, Рождество и Пасху, весной помогала сажать картошку, а осенью эту картошку убирать. Приезжала, разумеется, с подарками: продукты, коньяк, американские сигареты для Кары, книги для Евы и ее старшей дочери. Приезжала, разумеется, всегда одна.
Вечером накрывали стол, выпивали, пели «Ой да не вечер», но никогда не вспоминали о зеленой двери, которая на самом деле была коричневой.
Морковкин хвостик – этого было довольно, чтобы не умирать прежде смерти.
– Я не сплю, – сказал я. – Хочешь чаю?
– Хочу, – сказала она. – Ты настоящий прозаик. Вот поэты – они обычно очень болтливы… – Взяла кружку, отхлебнула. – Остыл…