– И сейчас он решил все рассказать в мемуарах? Всю правду?
– Вряд ли…
– Но сейчас многие это делают. Видимо, боятся, что правда рано или поздно все равно всплывет, так уж лучше самому рассказать…
– Не думаю. Мемуарист вообще unreliable narrator – ненадежный рассказчик вроде Тристрама Шенди или набоковского Германа Карловича… а что касается Льва Дмитриевича Топорова, то уж он-то найдет способ, чтобы устранить правду, если она его не устраивает… и никакие документы не помогут – фальшивок в архивах не меньше, чем подлинников… Может, пойдем? – Она кивнула на дом с колоннами. – Пока свидетели не набежали…
Мы вышли из аллеи на главную дорогу и не торопясь направились к дому, выкрашенному в белое и желтое.
Справа за прудом тянулись зеленые газоны, упиравшиеся в лесок.
– А где стоял дом Драгунова? – спросил я. – Там?
– Правее и дальше. Там сейчас конюшни. Другие конюшни. От прежнего дома и следа не осталось. Даже старого колодца не осталось.
Я пожалел о том, что вспомнил о Драгунове, но Фрина встряхнулась, подхватила меня под руку и буквально потащила к дому с колоннами.
– Прибавь-ка шагу! Хочу в одиночестве насладиться выражением твоего лица!
Так никого и не встретив, мы быстро поднялись по гранитным широким ступеням, прошли через полутемный вестибюль, Фрина распахнула передо мной высокую дверь, я переступил порог – сзади щелкнул выключатель – и замер.
Огромный зал имел овальную форму, но я сразу понял, где оказался: на станции метро «Комсомольская кольцевая». Пурпур и золото сталинского ампира, восьмигранные колонны из узбекского мрамора, пол, выложенный малиново-красным гранитом, высокие солнечно-желтые потолки, легкие аркады и роскошные люстры, лепнина, мозаики с православными воинами и святыми, советскими маршалами и красноармейцами. И все та же победительная гармония света и цвета, объемов, масс и образов, гармония, которая не нарушалась ни одним звуком и потому казалась мертвой…
– Но зачем? – спросил я. – Зачем, черт возьми?
– Хозяин – барин, – сказала Фрина. – Никогда еще, кажется, не видела тебя таким взволнованным…
– Здравствуйте, друзья, – раздался за нашими спинами голос. – Стален Станиславович? – Огромный мужчина с оспинами на лице, одетый в домашнюю куртку из пестрого шелка, протянул мне руку. – Рад видеть.
– Игруев, – пробормотал я.
– Вы завтракали? Прошу!
Завтрак подали на террасу.
После кофе хозяин предложил мне сигарету из серебряного портсигара.
Табак оказался очень крепким.
– Кубинский, – сказал хозяин. – Можно курить как сигару – не затягиваясь.
– Мы со Сталеном Станиславовичем только что говорили о ненадежном рассказчике, имея в виду прежде всего авторов мемуаров, – сказала Фрина.
– А чем мемуарист отличается от романиста? – Топоров выдвинул хрустальную пепельницу на середину стола. – Разве что качеством страха. Мемуарист испытывает страх перед людьми, которых может обидеть, романист – только страх Божий. Впрочем, искусство и искусственность – одного корня, остальное – вопрос меры и веры, таланта и вкуса. Ну и наконец, мемуарист просто имеет право вспоминать как ему вспоминается…
– Пренебрегая правдой?
– Мне вспоминается легенда о визире, который заподозрил свою жену в измене с неким музыкантом. Однажды визирь неожиданно нагрянул в покои жены и потребовал, чтобы она открыла всё что открывается. Особенно он заинтересовался одним сундуком. Спросил у жены, не в этом ли сундуке спрятался любовник? Жена поклялась, что это не так, но открывать сундук отказалась наотрез. «Ладно, – сказал визирь, – я тебе верю. Поэтому мы не станем открывать этот сундук, а просто выбросим его в море». Так и сделали. Музыканта с тех пор больше не видели. Но так и осталось неизвестным, убежал ли он, услышав об угрозе, или действительно прятался в том сундуке и лежит на дне моря… вот и вышло, как у Шекспира, – simple truth suppressed – правда просто исчезла…
– Метафора советской жизни, – сказал я.
Топоров усмехнулся.
– Способ, позволяющий любому обществу сохранять самоуважение.
От него веяло силой, уверенностью и спокойствием.
– Мы хотели бы немного поработать, если вы не против, Стален Станиславович, – сказал он.
– Да, – сказал я, – конечно.
Пруд был окружен дорожкой, сделанной из метровых узких досок, скрепленных по бокам и в середине прочным тонким канатом. От этой дорожки в глубину поместья отходили другие, засыпанные мелкой галькой и обсаженные боярышником.
Солнце поднималось все выше, и в теплом воздухе все ощутимее становился запах влажного ила, чубушника, луговой мяты и аира, росшего кое-где в пруду.