Фрина трогательным голосом исполнила старинную французскую песенку о сапожниках, прачках, благородных господах и дамах, танцующих на Авиньонском мосту, и дыхание у нее ни разу не сбилось.
В полночь под бой кремлевских курантов мы подняли бокалы с шампанским, и через полчаса Топоров уехал.
Глава 25,
в которой говорится о богоданной слабости, маленькой страшной подушке и танцовщице Дега
В конце января Кара праздновала день рождения, и мы отправились в Кирпичи, набив сумки продуктами, спиртным, сигаретами и таблетками.
Кара по-прежнему много курила, порыкивала, отпускала грубоватые шуточки, но на этот раз была одета празднично – в просторный серый балахон с красной тонкой вышивкой у ворота и лаковые туфли без каблука. Рыхлую шею она украсила тонкой ниткой жемчуга, пальцы – двумя кольцами: одно, с крупным бриллиантом, называлось «генеральским», поскольку было подарено Драгуновым, другое, с александритом, – «Бориным», в память о муже.
Ева как будто помолодела, надев платье в талию и подведя глаза, но в таком виде, как ни странно, стала меньше походить на Фрину.
В разгар праздника я шепотом спросил у Фрины, что же такое она хотела показать мне в Кирпичах, когда мы говорили о прошлом Топорова и его тайнах.
– То, что когда-то попало ко мне на сохранение, – ответила она. – Потерпи.
Голос ее показался мне странным.
– Ты как себя чувствуешь? – спросил я. – Может, выйдем на улицу, подышим?
– Голова немножко кружится, – пролепетала она. – Не надо было коньяк пить…
Она накинула шубу на плечи, и мы вышли на крыльцо.
– Дай затянуться, – попросила она, протягивая руку к моей сигарете. – Да все в порядке…
С наслаждением глубоко затянулась, вернула мне сигарету, вдруг пошатнулась и полетела со ступенек – я едва успел ее подхватить.
Водителю, которого Ева уговорила отвезти нас в Москву, я дал сто долларов и не пожалел об этом: без его помощи я не затащил бы Фрину на второй этаж.
Доктор Лифельд уже ждал нас. Он тотчас сделал Фрине укол и выгнал нас из спальни.
– Она умирает, – сказала Алина. – Умирает…
И впервые я увидел на ее глазах слезы.
Фрина наотрез отказалась ложиться в больницу, и после напряженных переговоров с коллегами и Топоровым Лифа разрешил ей остаться дома.
В ночь на 2 февраля она умерла.
Все это время Лифа не отходил от нее. Он поселился в ее кабинете, вставал к ней среди ночи, уговаривал Фрину потерпеть, обещал, что к весне она выздоровеет, и плакал в кухне, запихивая в рот бутерброд с семгой, и пил не пьянея, и снова возвращался в спальню, где пахло кислой рвотой, мочой, фекалиями, спиртом…
Ни Алина, ни я не ожидали от него такой самоотверженности, которая, впрочем, хорошо оплачивалась.
Иногда Фрина часами лежала неподвижно, глядя в потолок, иногда спала, иногда ее рвало, иногда она билась в припадке – до пены на губах – и затихала только после укола…
Утром 1 февраля меня разбудил растерянный и напуганный Лифа:
– Она хочет гулять!
Фрина сидела на краю кровати, пытаясь натянуть чулок. Губы ее были сжаты в ниточку, брови сведены на переносье – каждое движение давалось ей с трудом.
Алина помогла ей одеться, но от трости Фрина отказалась.
На улице, глотнув холодного воздуха, она покачнулась, но устояла.
Мы двинулись к Тверской. С каждым шагом движения Фрины становились увереннее. Когда мы оказались у метро, она сказала: «Сама» и без моей помощи спустилась по лестнице.
В вагоне я попросил какого-то седого хиппи с косичками уступить ей место.
– Следующая – станция «Красные Ворота», – объявил мужский голос.
Мужской голос включается в поездах, идущих в центр, к свету и гармонии, женский зовет нас на окраины, во тьму и хаос.
Когда я сказал это Фрине, она впервые за утро улыбнулась.
«Комсомольская кольцевая» встретила нас шарканьем тысяч ног, воем поездов, улетающих в тоннели, криками на ста языках, красным гранитом, гранеными колоннами узбекского мрамора, возносящимися к солнечному потолку, мерцающими мозаиками, надмирной гармонией, сулящей вечный покой…
Фрина с наслаждением вдыхала воздух, пропитанный запахами керосина, креозота, человеческих тел, мочой из переходов, где вдоль стен стояли попрошайки – с шапками на полу, гитарами, гармошками и собаками, выставив напоказ обрубки ног и язвы на коже, как средневековые солдаты, вернувшиеся домой из похода со славой, но без денег…
– Мне надо сказать тебе кое-что, – сказала Фрина. – Потерпи…
Ей приходилось каждую минуту повышать голос, чтобы перекричать вой поездов, улетающих в тоннель, и в конце концов я привлек ее к себе, обнял – ее губы касались моего уха.