– Лифа не придет, – сказала за моей спиной Алина. – У него дома проблемы – жена пыталась отравиться…
– Вызывай бригаду из больницы! Или городскую «Скорую»!
– Лев Дмитриевич городскую не велел…
– Кого угодно!
– Стален… – Фрина прижалась щекой к маленькой подушке, застонала. – Ну пожалуйста…
Я приподнял ее, обнял – подушка почти закрыла ее лицо – и забормотал:
– Сейчас, сейчас, погоди минуточку, сейчас…
– Крепче, – прошептала она, – сильнее…
– Алина! – крикнул я, обернувшись к дверному проему и сжимая Фрину в объятиях как можно сильнее. – Да что же это такое, черт возьми!
Фрина вздрогнула и затихла.
Я обернулся.
Лицо ее было закрыто подушкой.
– Господи, – пробормотал я.
– Господи, – сказала Алина, подходя ближе, – господи…
Она взяла подушку и отшатнулась – лицо Фрины было перекошено страшной гримасой, рот казался черным провалом.
Откуда-то из-за кровати появилась болонка. Она ползла на брюхе и повизгивала.
– Отойди, – сказала Алина, не повышая голоса.
Я шагнул в сторону.
Алина подняла с пола болонку, нахмурилась, что-то сделала руками – собака хрюкнула – и засунула животное в полиэтиленовый пакет, который достала из кармана.
– Вынеси, пожалуйста…
Собака еще дрожала, когда я спускался во двор и шел к мусорному баку.
Вернувшись домой, я сел на край дивана в Карцере и замер. Я не был уверен, что это я убил Фрину, нет, – я был убийцей. Слышал, как Алина кому-то звонила, ходила из комнаты в комнату, открывала входную дверь, с кем-то разговаривала, слышал шум воды в туалете, потом в ванной, все слышал, но не мог пошевелиться, не мог головы поднять, когда в Карцер вошла Алина.
– Что с ногой? – спросила она.
– Бутылка, – сказал я. – Наступил на стекло.
Она присела на корточки, сняла с моей ноги окровавленное полотенце, вышла, погремела чем-то в кухне, вернулась с тазом, наполненным теплой водой, промыла рану, наложила тампон, забинтовала.
– Дать снотворного? Или коньяку?
– Лучше таблетку. Лучше две.
Через три дня мы похоронили Фрину в Кирпичах.
Лифа написал в справке, что Фрина умерла от острой сердечной недостаточности, и присовокупил десяток других заболеваний.
За это Алина отдала ему на всякий случай маленькую танцовщицу Дега, висевшую в спальне Фрины.
Людей на кладбище было немного.
Топоров арендовал кафе, где мы ее помянули.
Во время поминок Лев Дмитриевич вдруг нахмурился, увидев на моем левом мизинце перстень с костью Сталина, но промолчал.
Через десять дней мы с Алиной подали заявление в загс.
Глава 26,
в которой говорится о взволнованных патологоанатомах, намыленных богинях и молодом коногоне
Рано утром я стоял в прихожей, прижимая к груди ботинок, и растерянно таращился на свое отражение в зеркале.
Я полез в кладовку за обувью и обнаружил, что мои ботинки сожрала моль.
Оба ботинка – почти новые дорогие ботинки – остались без меховой подкладки.
Сунув руку в ботинок, я выгреб горсть трухи, потом еще одну, и вдруг почувствовал, что в душе моей что-то переворачивается, и отчаяние – чистое детское отчаяние космического масштаба – охватило меня…
Моль, Боже мой!
Гусеница, Боже мой!
Гусеница моли обрушила мой мир!
Ну не горько ли?
Ну не глупо ли?
Ну не смешно ли?
Вдруг все сошлось – простуда, тоска, холод, страх, одиночество, дырявый носок, обтерханные рукава куртки, выход книг во Франции, Норвегии, Испании, Венгрии и Италии, застопорившаяся книга, которая, как и прежние, тоже никому не нужна, боль в левом колене, близящаяся слепота, неизбежная нищета, соседка сверху, изо дня в день разучивающая сонату ми минор Шуберта, – все, все это волею безмозглого чешуекрылого насекомого сошлось в одной точке, в комок, болезненно пульсировавший в груди, который медленно остывал, оставляя по себе только разрушения и пустоту…
Я стоял перед зеркалом в прихожей с ботинком, прижатым к груди, и мне было зябко, больно и смешно…
Другие ботинки не годились для восемнадцатиградусного мороза, а мне надо было ехать в центр, на Пушкинскую площадь, чтобы встретиться у памятника с Люсьеной Даниэль-Бек, приехавшей ради этого аж из Сибири.
Мы познакомились в фейсбуке, где Люсьена выступала под ником Top Totty.
Сначала эта «горячая штучка» молча лайкала мои рассказы, которые я иногда публиковал в социальных сетях, потом попросила уточнить датировку одного из них, потом написала в личку, что защитила кандидатскую и пишет докторскую по моим книгам, наконец попросила о встрече.
Я представил себе немолодую восточную женщину из провинции, склонную к экзальтации, судя по ее пристрастию к прилагательным в превосходной степени и по юзерпику, на котором была изображена инфернальная красотка в черном латексе с автоматом Калашникова в руках, и стал врать и вилять, ссылаясь то на нездоровье, то на занятость.