И когда после похорон Фрины, вернувшись домой, Алина спросила, возьму ли я ее в жены, мне и в голову не пришло ответить: «Нет».
Свобода выбора есть высокое искусство подчинения.
…– Один из способов присвоения мужчины – его переодевание, – сказала Алина. – Хочу познакомить тебя с синьорой Чинизелли. Она из знаменитой цирковой семьи, была воздушной гимнасткой, а сейчас у нее кайзеровские усы, костыли и ортопноэ, поэтому спит она стоя, хотя при этом у нее тридцатилетний любовник…
Синьора жила на Палашевке, в старом доме с высокими окнами и широкой лестницей, по которой мы поднялись на третий этаж.
Хозяйка встретила нас в облаке из полупрозрачных накидок.
Шлепая туфлями без задников и величественно опираясь на трость с костяным набалдашником, она провела нас в большую комнату с зеркалом, пропахшую нафталином и заставленную коробками до потолка.
– Молодой человек будет прекрасно себя чувствовать в этом… – Синьора ткнула тростью в одну из коробок. – И в этом. А обувь тут…
Она опустилась в просторное кресло, закурила и взмахнула тростью.
– Не стесняйтесь, мой друг!
Пока я примерял замшевые пиджаки и куртки, синьора рассказывала о тех временах, когда ей с мужем и детьми приходилось ютиться в двух комнатках, где было тесно, «как у Данте». Но в середине пятидесятых им удалось присоединить к своей квартирке соседнюю, которую занимала одинокая старуха, служившая, кажется, в КГБ и – тут синьора понизила голос до драматического шепота – отвечавшая за поставки женщин для чекистов, а заодно торговавшая вещами, изъятыми у арестованных.
– Она жила с сестрой, и обе умерли в один день. Сколько ж нам пришлось потратить обаяния и денег, чтобы заполучить эти чертовы квадратные метры! После смерти Сталина чиновники превратились в людоедов…
– А как звали эту старуху? – спросил я, застегивая пуговицы очередного пиджака.
– Сестра звала ее Яниной… полька, наверное… или еврейка… в ЧК было много евреев…
– Янина, – повторил я. – И это ее зеркало?
– Единственная ее вещь, которую я решила не выбрасывать. Знали б вы, сколько здесь было хлама…
– Что-то не так? – спросила Алина.
– Все в порядке, – сказал я, снимая куртку. – В самый раз.
Синьора удовлетворенно кивнула.
– У молодого человека хороший вкус.
Домой мы возвращались с двумя тяжелыми сумками, набитыми одеждой и обувью. Алина подбирала для меня рубашки, пиджаки и ботинки, стараясь, чтобы ее выбор радикально отличался от выбора Фрины. Спор женщин, живой и мертвой, меня забавлял, но не занимал: я думал о зеркале.
Это было то самое зеркало, которое Нанни и мать Фрины вынесли из квартиры опального Страхова, чтобы оно не досталось алчным чекистам. Зеркало, завернутое в суконное одеяло и перевязанное веревками, которое женщины тащили по пустынным ночным улицам, а за ними бежала десятилетняя Фрина. Зеркало, перед которым Фрина причесывалась и одевалась, когда собиралась в школу. И вот полвека спустя я примерял перед этим зеркалом пиджаки…
– Что-то не так? – снова спросила Алина, когда мы вернулись домой. – Ты как будто оглоушенный какой-то…
– Да просто думаю о том, как оно все сложится… наша жизнь и все такое…
– Лев Дмитриевич сказал, что ничего не изменится. Мы будем здесь жить как прежде… Понятно, что это не может продолжаться вечно, но так далеко я не могу заглянуть… не пропадем… как говорится, дал Бог зайку – даст и лужайку…
Глава 28,
в которой говорится об умной полутени, золотом ключике и пожаре в центре Москвы
Сегодня трудно объяснить, почему я так легко смирился с мыслью о женитьбе на Алине. Я почти ничего не знал о ней. Не знал о ее прошлом, о том, кто ее родители, где она работает, какую роль играет в жизни Фрины, и так далее.
Умная, красивая, уродливая, сдержанная, умеющая держать язык за зубами, она была полутенью, знающей свое место, но всегда готовой занять другое.
Меня не насторожило ее близкое знакомство с Пилем, который назвал ее по имени, хотя виделись они, как мне тогда показалось, впервые. Топоров обращался к ней как к старой знакомой, и этот факт я тоже принял как должное. Стоило Фрине включиться в игру с Пилем, которая была мне непонятна и вызывала ревность, раздражение и растерянность, как Алина оказалась в моей постели. Фрина знала об этом, но как будто не придавала значения моей измене. И эта сцена за новогодним столом, когда Фрина передала Алине кабошон, чтобы примерить подарок Топорова… Алина не убрала кабошон в шкатулку, а надела его, словно символ власти, который давал ей право на меня. Ну так мне тогда показалось…