Я хорошо помню вторую половину девяностых и не хотела бы возвращения тех времен, но часто обращаюсь памятью к тому молодецкому, бойкому, смелому и решительному, ко всему тому, что противостояло всему злому и лукавому.
Девяностые ассоциируются у меня с хаосом, а еще с домом, охваченным огнем. Одни бежали из этого дома, другие гибли в огне, третьи тушили пожар, разгребали головешки и устраивали новую жизнь, возвращая мир к целостности.
Ты как-то говорил, что своеобразие Достоевского обусловлено тем, что он чувствовал себя жильцом горящего дома, у которого нет времени на глупости – успеть бы самое необходимое сделать, самое важное выкрикнуть.
Не этим ли обусловлено своеобразие русского человека, живущего в тысячелетнем горящем доме?
Именно этот синдром горящего дома и обострился в девяностых.
Может быть, именно такие испытания и побуждают русского человека жить как бы поверх делений на красных и белых, палачей и жертв, левых и правых, потому что история рассекает нас только с одной целью – чтобы объединить в жизни, какой бы она ни была…»
В ответном письме я процитировал Эдипа, который, установив наконец, что это именно он виноват в бедствиях, обрушившихся на его город и его семью, лишает себя зрения: «Глаз никто не поражал мне – сам глаза я поразил». Эти слова, писал я, можно было бы начертать над входом в тот самый горящий дом, о котором писала Люсьена, но жильцы этого дома, разумеется, ни за что не согласятся с Софоклом: чтобы снять с себя ответственность за зло, люди готовы на любое преступление. Народу всегда нужен злодей, чтобы как-то уживаться со своей недостаточностью, и в роли этого злодея сгодятся и царь Николай, и Сталин, и Горбачев, и Ельцин, и Путин, и евреи, и американцы, и марсиане. Но, конечно же, надо быть бессердечной тварью, чтобы забыть о тех огромных жертвах, о миллионах невинных людей, которые в девяностых потеряли жизни или души…
Той октябрьской ночью девяносто третьего, когда я, голый и обосравшийся, стоял под дулами автоматов, произошло настоящее чудо.
По случаю я попал в ту часть города, которая была оцеплена войсками, блокировавшими здание Верховного Совета, где засели сторонники Хасбулатова и Руцкого, и мог запросто поймать пулю снайпера или быть убитым «при попытке оказать сопротивление». В те дни солдаты и милиционеры нередко стреляли по своим, приняв их за мятежников, а прохожие в районе Красной Пресни считались «подозрительными лицами». Меня могли убить, но отпустили, даже не пнув сапогом.
Добравшись до Ваганьковского кладбища, я спрятался в каком-то закутке между могилами, выспался, а потом отправился в редакцию, выбирая кружные пути.
Булгарин был в восторге от моего рассказа.
– А про какие спички тебя солдаты спрашивали?
– А вы в детстве разве не меряли пенисы спичками?
– Немедленно садись за машинку, – приказал Булгарин, – и ваяй репортаж с того света! И про спички не забудь! Это сколько ж в сантиметрах будет?
– Длина спички – сорок два миллиметра, – хмуро сказал я.
– Так у тебя, значит…
– Ничего не значит.
Через два часа репортаж был готов.
Булгарин прочел текст и с хохотом подписал его в печать.
Текст нашел читателей еще до выхода газеты в свет.
Вскоре в наш кабинет стали заглядывать сотрудники, чтобы посмотреть на человека, который стоял голым перед солдатами, обсуждавшими длину его члена.
Сначала забежала дама из корректуры, потом дежурный редактор, потом повалили сотрудники секретариата, журналисты, референты, охранники, какие-то хихикающие девочки, какой-то огромный парень с гармонью, и все хохотали, хлопали меня по плечу, пили за мои спички, а парень с гармонью рвал меха и орал во всю глотку: «Ви из душ гезеле, ви из ди штиб? Ви из душ мейделе, вемен хоб либ?»
Вечеринка продолжалась допоздна, потом вывалили всей толпой на улицу, кто-то пошел к метро, кто-то стал ловить такси, а потом я проснулся на ковре в чужой квартире, дрожа от холода, в темноте, с больной головой и пересохшим горлом…
Перевернувшись на бок и подтянув колени к животу, попытался вспомнить, как попал в эту квартиру, но не вспомнил.
Нащупал ключ прадеда на груди, пошарил вокруг, нашел очки, вздохнул с облегчением.
Осталось отыскать куртку с бумажником и туалет.
По стенам комнаты проплыли пятна от автомобильных фар, и я увидел высокую дверь справа, а слева – широкий диван, на котором кто-то спал, закутавшись с головой в одеяло.