Несчастья продолжали преследовать Светлану. Это был какой-то рок. Или возмездие за отца-злодея? А ей-то за что? Уже один тот факт, что она пыталась облегчить участь Андрея Синявского, говорит о том, что после смерти отца ей удалось многое понять и во многом разобраться. В 1949 году, еще при жизни отца, она вышла замуж за Юрия Жданова, сына одного из ближайших соратников вождя, который и устроил этот брак. И хотя родилась дочка, молодые вскоре расстались. Сама Светлана так объясняет случившееся:
«В доме Ждановых было совсем не так легко и приятно, как это мне казалось со стороны. У нас в доме было тоскливо, пустынно, тихо, неуютно и было трудно жить, но при всем этом у нас отсутствовал мещанский дух. В доме же, куда я попала, я столкнулась с сочетанием показной, формальной, ханжеской „партийности“ с самым махровым „бабским“ мещанством — сундуки, полные „добра“, безвкусная обстановка сплошь из вазочек, салфеточек, копеечных натюрмортов на стенах. Царствовала в доме вдова, Зинаида Александровна Жданова, воплощавшая в себе как раз это соединение „партийного“ ханжества с мещанским невежеством…
Эти годы — 1949–1952 — были очень трудными для меня. Они были трудными и для всех: вся страна задыхалась, всем было невмоготу…
Сам Юрий Андреевич (муж Светланы. — В. Н.), питомец университета, бывший там всегда любимцем молодежи, страдал от своей работы в ЦК партии, — он не знал, куда попал… Дома он бывал мало, приходил поздно (тогда было принято приходить с работы часов в одиннадцать ночи). У него были свои заботы и дела, и при врожденной сухости натуры он вообще не обращал внимания на мое состояние духа и печали. Дома он был в полном подчинении у маменьки, которую называл „мудрой совой“, и шел в русле ее вкусов, привычек, суждений. Мне, с моим вольным воспитанием, очень скоро стало нечем дышать».
Это описание жизни одной из самых элитных семей партийного руководства характерно для воспоминаний Светланы, они перерастают в хронику времени, воссоздают приметы жизни, неведомые в то время простым смертным.
Особый интерес в ее мемуарах, конечно, представляют воспоминания об отце, которого мы видим не в служебном кабинете (об этом немало написано), а у себя дома. Вот об ее отношениях с ним в ее детские годы:
«У меня сохранилось два его письма, должно быть, того же времени (то есть 1930–32 гг.), потому что отец написал их крупными, ровными печатными буквами. Письма оканчиваются неизменным „целую“ — это отец очень любил делать, пока я не выросла. Называл он меня (лет до шестнадцати, наверное) „Сетанка“ — это я так себя называла, когда была маленькая. И еще он называл меня „хозяйка“, потому что ему очень хотелось, чтобы я, как и мама, была в роли хозяйки активным началом в доме. И еще любил говорить, если я чего-нибудь просила: „Ну, что ты просишь! Прикажи только, и мы все тотчас всё исполним“. Отсюда — игра в „приказы“, которая долго тянулась у нас в доме. А еще была выдумана „идеальная девочка“ — Лялька, которую вечно ставили мне в пример, — она все делала так, как надо, и я ее ненавидела за это. После этих разъяснений я могу теперь привести и его письма тех лет:
„Сетанке-хозяйке.
Ты, наверное, забыла папку. Потому-то и не пишешь ему. Как твое здоровье? Не хвораешь ли? Как проводишь время? Лельку не встречала? Куклы живы? Я думал, что скоро пришлешь приказ, а приказа нет как нет. Нехорошо. Ты обижаешь папку. Ну, целую. Жду твоего письма. Папка“.
„Здравствуй, Сетанка!
Спасибо за подарки. Спасибо также за приказ. Видно, что не забыла папу. Если Вася и учитель уедут в Москву, ты оставайся в Сочи и дожидайся меня. Ладно? Ну, целую. Твой папа“».
«Не дождавшись позднего прихода отца домой, — вспоминает Светлана, — я оставляла ему на столе возле прибора послание:
„Дорогой мой папочка!