Объединяющим принципом обеих систем было ницшеанское убеждение в том, что моральные нормы не являются ни универсальными, ни закономерными и в любом случае не являются плодом божественного откровения. Моральная атмосфера обеих диктатур основывалась не на абсолютных моральных ценностях, она опиралась на относительные ценности этапов исторического развития. Единственным абсолютом, которые признавали обе системы, была сама природа. Вся система марксистско-ленинского мировоззрения в Советском Союзе была предопределена идеей «диалектического материализма», понятия, имевшего на протяжении всего сталинского периода исключительное значение. Значение этого принципа официально определил сам Сталин в очерке «Диалектический и исторический материализм», опубликованном в 1938 году. Философский смысл его был прост, даже слишком прост: все сущее в природе являются частью объективного материального мира, с одной стороны неотъемлемого от всего остального мира, с другой – подверженного постоянным изменениям. Эти изменения происходят «диалектически», термин, впервые в современной эпохе использованный совсем не марксистским философом XIX века Георгом Гегелем для описания динамики противоречий, лежащих в основе всех явлений природы, начиная от самых простых до самых сложных. Марксисты исходили из того, что метод диалектического материализма может быть использован для описания развития не только природы, но и человеческой истории, рассматриваемой как поэтапная последовательность экономических систем, с собственными специфическими социальными противоречиями, порождаемыми столкновением классов. Сталин взял из марксизма лишь его центральную идею о том, что изменения в обществе можно характеризовать понятиями наглядных, научных законов истории, точно так же, как научные теории объясняют изменения, происходящие в естественной природе. Эти законы, писал Сталин в 1952 году, являются «отражением объективных процессов, которые происходят независимо от воли человека»3. Прямое соотнесение естественных наук и хода социальной истории, впервые сформулированное Лениным, сделало возникновение коммунизма не просто историческим событием, но и исторической судьбой, продуктом закономерного положения вещей4.
Законы диалектики создали вокруг революции ауру бесспорной легитимности. Коммунизм представлялся как наиболее прогрессивная и высокоразвитая стадия человеческой истории и, следовательно, по определению превосходящая по своей морали все остальные формы общества. Согласно Ленину, советская мораль определялась исторической борьбой пролетариата. Моральным было все, что служило «интересам классовой борьбы»; аморальным было все, что препятствовало историческому маршу коммунизма5. Такая формулировка давала коммунистической партии как авангарду революционной борьбы неограниченные возможности решать, какие формы мышления или действий соответствуют текущей стадии исторического развития. Сначала Ленин, а за ним и Сталин низвергли основной тезис Маркса о том, что политическая, культурная, идеологическая и прочие надстройки полностью детерминируются характером экономической системы. Наиболее оригинальным вкладом Сталина в марксистскую философию было его убеждение в том, что строительство коммунизма должно исходить не только из конкретных материальных условий, но также и из субъективной роли партии в «организации, мобилизации и преобразовании общества». Эти акты революционной воли были призваны отразить фундаментальную историческую действительность и поэтому не были просто капризом; отсюда, появилась возможность представлять любые преступления, совершаемые во имя государства, как нечто большее, чем сиюминутные инициативы, необходимые для революции6.