Была возможна и более открытая критика режима помимо ежедневных ворчаний по поводу дефицита продуктов или потребительских товаров, причины которого были просто непостижимы населению и к чему оно не никак не могло приспособиться. Подписание советско-германского пакта 23 августа 1939 года после многих лет поношения фашизма вызывало широкое недовольство и смятение у советского народа и во время обсуждения договора на партийных собраниях117. Обнаружение факта того, что германское правительство систематически убивало детей-инвалидов, вызвало столь явное общественное возмущение, что программа была официально приостановлена. Решение убрать распятия из школ в католической Баварии в 1941 году спровоцировало такой широкий, даже с применением насилия, общественный протест, что это решение тоже были вынуждены отменить118. Обе системы денно и нощно следили за общественным мнением для того, чтобы быть готовыми к реакции населения. Служба безопасности в Германии, первоначально созданная для наблюдения за общественным мнением в самой партии, стала после 1933 года источником внутренних секретных данных обо всем населении страны. Эти регулярные отчеты использовались для обеспечения готовности режима к возможным трудностям, для проверки общественных настроений и для подкрепления смены акцентов в пропагандистской работе119. Советские органы следили за общественным мнением так же пристально. Кризис, возникший в связи с пактом 1939 года, был встречен обновленными агитационными методами, направленными на то, чтобы объяснить советскому народу, что Британия была действительно общим врагом диктатур. Распространяли примерную треугольную диаграмму с «Лондоном» в вершине и «Берлином» и «Москвой» в основании с подписью: «Чего хотел Чемберлен?» Второй треугольник был с «Москвой» в вершине и двумя другими столицами внизу с подписью «Что сделал товарищ Сталин?», хотя вопрос о том, насколько это помогло рядовым советским гражданам, остается открытым120.
Режим в целом относился терпимо ко всем этим разнообразным формам выражения общественного мнения. Временами тех, кто шутил слишком явно или чья сатира выглядела чрезмерно бунтарской, арестовывали, но режиму было не под силу и он не пытался преследовать каждого, кто насмехался или брюзжал. Это давало простым гражданам выход для выражения своих чувств в той ситуации, когда открытая демонстрация протеста была слишком опасной. Все хорошо осознавали рамки возможного и действовали между собой так, чтобы создать неширокие контркультуры для укрепления сохранившегося чувства автономии, но с ограниченными возможностями ниспровергнуть режим. Оба народа пришли, как и все трудящиеся, к пониманию того, что они не совсем бессильны ни в строительстве своей жизни, ни в дистанцировании от тоталитарных императивов режима. Ни тот ни другой народ не был совершенно пассивным или инертным. Большинство людей, как и основная масса учеников школы в Бильфильде, не сопротивлялись, но и не аплодировали с диким энтузиазмом режиму, а приспособили свои ожидания к существовавшим возможностям. Те, кто сопротивлялся или боролся с режимом, сталкивались с устрашающими препятствиями и неумолимостью репрессивного государства. Поскольку чуть ли не все стороны жизни определялись как «политические», простые люди всячески хватались за те аспекты жизни, которые были относительно свободны от политики, но за это им приходилось платить деполитизированным существованием, временами прерывающимся случаями протеста или расхождения во взглядах. Реакция народа на диктатуру была благоразумной и оппортунистической, но иногда враждебной или воодушевленной. Глубокий рационализм поведения большинства населения столкнулся с системами, получившими самое широкое (когда оно было обусловлено) одобрение населения и отличавшимися сверхъестественной бдительностью. Привычки подчинения и притворства развились очень быстро, но с той же быстротой они и исчезли, как только не стало диктатур. Оппозиция и сопротивление были исключительными, мужественными и чрезвычайно уязвимыми. Согласие означало быть включенным в систему; следствием несогласия было исключение из нее. Оказавшись перед лицом такого бескомпромиссного морального выбора, даже в самых трудных или отчаянных обстоятельствах большинство людей предпочитали быть своими, а не чужими.