В более поздние годы войны Германским рекрутам, прибывавшим на фронт, рутинно сообщали, чтобы те допускали, что сдающиеся в плен советские солдаты могут при первой возможности напасть на них и что «мертвые» солдаты часто восстают и стреляют немцам в спину91. Немецкие солдаты, вторгшиеся в Советский Союз в 1941 году, были уже проинструктированы ожидать худшего. Альберт Нойхаус, коммивояжер, призванный в армию перед вторжением в Советский Союз, писал своей жене через неделю после начала кампании, что русские не знали, что обрушилось на них: «И они, несомненно, заслужили этого, эти подонки не заслужили ничего лучшего»92. Юный пулеметчик Гюнтер Кошоррек описывал в тайном дневнике свои первые впечатления о «куче грязной коричневой массы», которую представляла советская солдатня на линии его прицела93.
В Советском Союзе в ответ на нападение Германии прозвучал призыв к оружию ко всему советскому обществу. Довоенный идеал солдата-гражданина, восходивший к Гражданской войне, лежал в самой сердцевине советской народной культуры. Эта культура предполагала, что каждый гражданин станет бойцом, если этого потребует время; изгнать захватчика, а если есть возможность, убить его, считалось не актом самоубийственного отчаяния, а высшим гражданским долгом. В своем первом с момента начала войны обращении, прозвучавшем по радио 3 июля 1941 года, Сталин объявил, что помимо армии «все граждане Советского Союза должны защищать каждую пядь Советской земли, должны сражаться до последней капли крови за наши города и села…». Война, говорил он, является не обычной войной, а «великой битвой всего Советского народа», он призывал партизан преследовать и уничтожать врага, создавать народное ополчение из простых людей и защищать города, оказавшиеся под угрозой захвата94. В ноябре Сталин обратился к Московскому Совету, сообщив его членам, что ввиду ничем не ограниченной жестокости, проявленной немецкими войсками, задача народа «состоит в уничтожении всех немцев до последнего человека…»95. Та же жестокость применялась по отношению к тем, кто угрожал внутреннему советскому фронту, и к солдатам, предпочитавшим сдаться в плен, а не сражаться до последнего патрона или последнего вздоха. Приказ наркома обороны № 270, изданный 16 августа 1941 года, клеймил всех пленных советских солдат как «предателей родины» и устанавливал наказание их родственникам96.
Призыв к оружию, обращенный ко всему обществу, подверг тысячи ополченцев жестоким репрессиям, со стороны наступающей немецкой армии. Подразделения добровольцев, собранные в Москве и Ленинграде, были брошены на передовую линию фронта, где они подверглись страшному натиску врага. Примерно 130 000 ополченцев были посланы на Ленинградский фронт, тогда как 500 000 ленинградцев приготовились к обороне города, а 14 000 человек были обучены партизанской войне и посланы за линию фронта, к врагам97. Первые месяцы нападения Германии продемонстрировали широкий отклик на призыв Сталина к всенародному сопротивлению захватчику и высокий дух самопожертвования, поскольку в этом и состояло центральное послание нараставшей милитаризации Советского общества перед 1941 годом. На протяжении 1942 года акцент в военной пропаганде сместился с героической жертвенности к кровавому возмездию, по мере того, как новости о зверствах германских захватчиков распространялись среди советского населения. К летним месяцам управляемая кампания раздувания ненависти к врагу была использована для побуждения населения к новым усилиям. Поэт и писатель Илья Эренбург, вернувшийся из Парижа в 1940 году, регулярно публиковал статьи, пропагандирующие ненависть к захватчикам: «Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал…» Образ врага сократился до размера животного, воплотившись в змею или бешеную собаку. В произведении «Партизан», опубликованном в «Правде» в июле 1942 года немцы представали как «палачи, кровопийцы, каннибалы, убийцы, воры, собаки».