Усилия, направленные на то, чтобы заставить немецких солдат воевать, подчеркивают важное различие в морали двух воюющих сторон, советской и германской, которые в своей самой простой форме вытекают из различий между агрессивной и оборонительной войной. Этот контраст был с самого начала оценен советскими лидерами и безжалостно эксплуатировался для того, чтобы сохранять боеспособность советского общества. В своей речи в ноябре 1941 года в Москве Сталин говорил о том, что «мораль нашей армии выше морали немецкой, так как наша армия защищает свою страну против иностранных захватчиков и верит в правоту своего дела». «Напротив, – продолжал он, – германская армия ведет захватническую войну», которая создает моральное мировоззрение «профессиональных грабителей» и неумолимо ведет к «разложению германской армии»155. Советская пропаганда военного времени обыгрывала тему защиты Советской родины и напоминала об исторических сражениях для защиты России, и эти взгляды во многих случаях принимались и впитывались советскими солдатами и рабочими156. Когда наступление немцев на Сталинград вызвало все нарастающую панику на юге России, Сталин издал исторический приказ № 227 «Ни шагу назад», обещавший суровую кару любому командиру или комиссару, который отдаст приказ к несанкционированному отступлению, и убеждавший солдат «сражаться за нашу землю и спасти свою Родину…»157 Были созданы особые сдерживающие соединения [заградительные отряды], как части войск безопасности, чтобы воспрепятствовать бегству солдат с линии фронта. Нарушение долга влекло за собой риск расстрела, и как подсчитано, за время войны к смерти были приговорены предположительно 158 000 советских солдат. За менее тяжкие преступления полагалось тюремное заключение или служба в штрафных батальонах; 442 000 солдат прошли через эти батальоны, а 436 000 были приговорены к, обычно кратким, срокам тюремного заключения158.
Суровая дисциплина не обязательно была отражением отсутствия патриотизма, ее необходимость была связана в первую очередь с исключительными условиями боевых действий, способствовавшими возникновению паники, временной деморализации и отклонениями в поведении. Как на фронте, так и среди мирного населения внутри страны были часты жалобы и ворчания по поводу трудностей военного времени, отсутствия информации или тайного вездесущего присутствия государственной власти. Однако подавляющее большинство источников говорит о том, что огромная часть населения осознанно восприняла ужасную дань жертв и личных потерь, воевала и работала из чувства патриотизма и ненависти к захватчику. Такие чувства часто не были связаны с энтузиазмом по отношению к Сталину или Советской власти, но не исключали искреннего убеждения в том, что это была революционная война пролетарского государства против сил откровенного империализма. В те недели, когда в ноябре 1941 года Германская армия приближалась к столице СССР, военные цензоры в Москве проверили более пяти миллионов почтовых отправлений, но конфисковали только 6912, и удалили некоторые части сообщений в 56 808 из них. В общем, взгляды и мнения в сообщениях были оценены как «позитивные»159. В первые месяцы войны, до блокады, в Ленинграде, сообщения о рабочих митингах или писем к властям или в армейские газеты, свидетельствуют об искреннем желании защищать революцию.
Один рабочий, устроившийся работать в милицию в июле 1941 года, послал «Обращение ко всем рабочим» для публикации: «Мы – рабочие у станка, пойдем – и пожилые, и старые – …чтобы низвергнуть фашизм, ликвидировать эксплуататоров»160. Письмо не было опубликовано по причине того, что его посчитали не вполне политически грамотным. Другой, более критичный, рабочий в Ленинграде делал различие между борьбой за руководителей и борьбой за революцию, которая была «нашей»161. В ответ на очевидное стремление начать «народную войну» советские власти отреагировали ослаблением жесткого контроля партии и аппарата безопасности (в директиве, обращенной к партийным кадрам в 1942 году, говорилось – «прекратите указывать массам, учитесь у них»), обществу было позволено сотрудничать с властями для победы над Германией. Это послабление, однако, оказалось временным, но оно способствовало широком распространению веры в то, что после войны советская система измениться к лучшую сторону. В январе 1944 года один молодой солдат-сибиряк как-то сказал украинскому кинематографисту и писателю Александру Довженко «вы знаете, каждый из нас смотрит вперед в ожидании каких-нибудь изменений и исправления нашей жизни»162. Ощущение того, что война очень сильно упростила взаимоотношения между народом и системой, поскольку обе стороны были едины в стремлении нанести поражение немецкому врагу, означало конец очевидному разрыву между социальной реальностью и официальной линией на карте Советской утопии. Война, писал Евгений Евтушенко в своих мемуарах, «облегчила духовное бремя русских людей, им больше не надо было быть неискренними». Это, по убеждению Евтушенко, «и было одной из главных причин нашей победы»163.