Присутствие немцев в Советском Союзе имело разные цели. Война на востоке была агрессивной имперской войной во имя разрушения большевистского государства и создания ареала Германского расового доминирования. Это можно было представить с помощью идеологических понятий, с которыми могли идентифицировать себя простые солдаты и рабочие, но такие цели изначально было труднее объяснить и оправдать, чем идею патриотической защиты. Советская вера в лучшее будущее, которое наступит как только враг будет отброшен обратно для агрессора… более двусмысленной целью, поскольку точная природа этого будущего была не ясной и, поскольку война велась против Германии, все более далекой. Концепция расовой империи и экономической эксплуатации, содержавшаяся в подробных размышлениях СС или четырехлетнем плане Геринга, была трудно постижимой для внутреннего населения страны или вооруженных сил, кроме как через простую идею «жизненного пространства».
В одной немецкой армейской части, размещенной в Белоруссии в 1941 году, была большая доска, на которой висел лозунг «Русские должны погибнуть, чтобы мы могли жить»164. Воспоминания солдат о войне на востоке, показывают, что идея удержания «азиатского» врага вдали от Европы, имела такой же резонанс, как и обещания германской модели империи в будущем. Неспособность нанести поражение Советскому Союзу в 1941 году усложнила процесс поддержания общей морали. Геббельс отметил уже зимой 1941–1942 годов резкое снижение настроения народа, который впервые осознал, что стремительные победы первых двух лет войны уже позади: «Беспокойство германского народа по поводу Восточного фронта нарастает… Словами нельзя описать, что наши солдаты пишут домой с фронта»165. Ко времени поражения в Курском наступлении Геббельс отметил все возрастающий объем писем «с необычной массой критицизма», направленной не только на партийное руководство, но и на самого Гитлера166. Германская пропаганда в течение 1943 года все больше разворачивалась в сторону тезиса, что Германия ведет крестовый поход против большевизма во имя спасения не только Германской культуры, но и самой Европейской цивилизации. Фанатизм, который демонстрировали немецкие солдаты, члены партии и простые граждане в те месяцы, когда надвигался момент поражения, проистекал из отчаянных усилий, направленных на предотвращение разрушения Германии и поддержания идеи правого насилия против азиатского большевизма, значительно более понятной, чем идея расового разрушения и экономического разграбления, являвшаяся исходной точкой конфликта167.
Эти различия помогают объяснить, почему Гитлеризм было значительно трудней экспортировать в Восточную Европу, чем Сталинизм. Несмотря на то, что германские войска первоначально были встречены как освободители и на востоке, где в областях, только недавно ставших частью Советского Союза, люди вышли на демонстрации, неся в руках огромное количество плакатов и икон с изображением образа Гитлера, суровое обращение с местными националистами, конфискация хлеба, захват работников, и беспрестанное насилие со стороны оккупантов против мирного населения привели к отчуждению многих потенциальных сторонников, готовых к политическому сотрудничеству. Германские власти почти не предпринимали усилий для того, чтобы показать, что захваченные ими области не были немецкими колониями, форпостами новой Германской расовой империи. Когда Красная Армия вновь заняла оккупированные территории, ее солдат не всегда встречали как освободителей, особенно в тех областях, которые были взяты под советский контроль перед 1941 годом. Но в общем, советские власти могли позиционировать себя как инструмент освобождения, и представить советское присутствие как нечто отличное от германского правления. По окончании войны советские власти установили номинально независимые государства восточной Европы, в которых доминировали местные коммунистические партии, преданные сталинистской модели стремительного роста тяжелой промышленности, общинной формы собственности и одного единственного политического движения. При всех трудностях, характерных для Сталинской системы, культурный авторитаризм, политические преследования и разрушение социальных классов казались совершенно неприемлемыми для революционного государства, «народные демократии» были не колониями, а суверенными государствами. Советская пропаганда придавала большое значение этим различиям. Хотя восточноевропейские страны, возможно, предпочитали полную независимость, условия их существования при Советском доминировании были явно отличными от условий их существования при Третьем рейхе.