Белов крепко рискнул, развернув свой наблюдательный пункт в небольшом окопчике примерно посередине между закрытыми огневыми позициями и чуть впереди их. С собой он взял угломер, артиллерийскую панораму с третьего, поврежденного взрывом авиабомбы орудия и коммутатор, два кабеля от которого ведут к обеим пушкам. Танкоопасные направления он определил с командирами орудий заранее, а сейчас спешно вымерял дирекционный угол и расстояние до пехоты, пошедшей в атаку вслед за панцерами.
Последних, к слову, всего двенадцать штук. Было пятнадцать, но одна машина налетела на фугас, и длинноствольную модифицированную «четверку» буквально раскололо пополам мощным взрывом! Еще два танка с поврежденной ходовой встали как вкопанные – то ли налетели на зарытые мины, то ли так хорошо отстрелялись «самовары» Игната Косухина. Очень дельного, кстати, минометчика.
Наконец Николай Иванович закончил с расчетами и вызвал командиров орудий:
– Ориентир – два, расстояние – два километра, взрыватель осколочный, буссоль 45–00, уровень 20–00, прицел 56. По одному снаряду, огонь!
Не прошло и двадцати секунд, как сзади грохнули оба орудия. И практически сразу Белов увидел вставшие посреди танков фонтанчики земли от разрывов гранат. Определив недолет в сто пятьдесят метров, старший лейтенант дал поправки на стрельбу, и в этот раз снаряды легли прямо перед наступающей пехотой.
– Взрыватель осколочный, беглый, по готовности!
Началась стрельба. Первый выстрел, второй, третий… Каждое орудие успело выпустить по десятку снарядов, прежде чем германские наводчики обнаружили ложную батарею. За это время «полковушки» Николая Ивановича перенесли огонь вглубь порядков наступающей германской пехоты. И, несмотря на то что в этот раз противник терял гораздо меньше людей, чем вчера, отделения вражеских гренадер все равно вынужденно залегли. Замер и еще один танк, налетевший на мину, а оставшиеся машины начали пока еще неточно стрелять по муляжам с коротких остановок, в то же время осторожно двинувшись в сторону позиций батареи.
– Жарьте, голубчики, этих выродков. Это вам за Федьку… А это за Сережку…
Комбатр повторял имена сыновей при каждом взрыве осколочных снарядов, накрывавших ненавистных фашистов. То, что ответные гранаты рвались рядом, ломая дерево муляжей, его нисколько не смущало… Некоторое время спустя он дал новый ориентир, перенося огонь уже на панцеры. Это подстегнуло замершие было за километр танки продолжить движение к ложной батарее, где расположились «полковушки» – немцы наконец это поняли. А промедление стоило им еще одной замершей машины, чьи катки вмяло, а гусеницу порвало близким разрывом фугасного снаряда.
С каждой секундой расстояние до панцеров, ползущих вперед, сокращалось. Семьсот метров, шестьсот. Пятьсот… Внезапно для фашистов огрызнулись огнем сорокапятки, стреляющие из дзотов батареи «один». После первого залпа замерла одна «тройка», поймавший болванку в ходовую. После второго тормознула, словно налетев на стену, старая «четверка» с пушкой-«окурком», загорелась подбитая ранее «тройка».
Вставший танк – мертвый танк. И экипаж обездвиженного Т-4 познал это с третьим залпом, когда очередная бронебойная болванка прошила борт башни, вызвав мгновенный подрыв бое укладки… Остальные панцеры развернулись лбом к дзотам и открыли частый ответный огонь. Семеро против трех, причем наводчик одной из новых «троек» с ходу залепил осколочный снаряд в относительно небольшую амбразуру ближней огневой точки, разом выбив ее расчет.
Но насладиться победой везучий (или все-таки невезучий?) экипаж не смог – в бой вступила батарея «два». И оба орудия точно всадили болванки в правый борт и бензобак отличившейся, а после мгновенно вспыхнувшей «тройки», стремительно равняя силы. Германский командир попытался среагировать, развернув половину уцелевших машин к новой опасности, но он совершенно позабыл о «полковушках», оставшихся в тылу. А зря.