— Эти ничего, — сказал Гончаренко, выпрямляясь из-под капота и пробуя ногтем затяжку хомута на патрубке. — Почти не хоженые. А вот эта, — он стукнул костяшкой по консоли восстановленной, и звук пошёл глуше, чем по цельной, — собрана с миру по нитке: крыло от одной битой, хвост от другой, обшивка перекрашена не в один тон. Молодому такую давать — он на ней мелочей не почует, она ему дёргать будет, а он подумает, что так и надо.
— Старую — Терёхину, — сказал я. — У него восемь часов, он хоть поймёт, что машина дёргает не от него. Резервные — самым зелёным, чтоб не путались.
Я залез в кабину одной из них. Прицел стоял простой — кольцо да мушка над капотом; бить из такого было делом привычки, а привычки у них не было. Я взялся за ручку, повёл её влево до борта, вправо до борта — элероны откликались сухо, без люфта, тяги в новой машине ещё не разболтало. Всё в ней было исправно и всё было не пристреляно.
— Сходимость? — спросил я оружейника.
— Заводская, товарищ майор. На сто метров. По месту не подбита.
— Подбивай. По месту. — Я вылез на крыло и помедлил, глядя сверху на пустое поле, где этим восьмерым предстояло учиться бить с пятидесяти и где сто метров для них были не цифрой, а той дистанцией, с которой их уже достанут раньше, чем они достанут. — Поставь все восемь на землю, наведи в щит, дай каждому прострочить короткими. Кто пушку по реальной трассе не видел, тому надо увидеть, куда она кладёт. На сто им мало. Они близко бить будут, кучей, на полста, и трасса должна сходиться там, где они стреляют.
Молодняк подвели, когда мы кончили. Я провёл их по машинам так же, как ходил сам, — не давая лезть в кабину, а заставляя смотреть на руки, которые лезли. Показал заплату на старой консоли и сказал, что это значит и отчего машина тянет в развороте чуть иначе. Показал зимний запуск — как масло сливают на ночь в подогрев и заливают тёплым, чтобы загустевшая смазка не держала вал и мотор схватился сразу, а не молотил вхолостую на морозе. В запасном их учили запускать в тепле, по уставу; ни один из восьми не пускал мотор в февральскую стужу, когда смазка густеет, как солидол.
— Запомните одно. — Я стоял на крыле резервной машины, держась за фонарь, и говорил вниз, на восемь поднятых лиц. — Машина вам не игрушка и не лошадь. Она расходный материал, как и вы. — Я сказал это нарочно резко: мягко тут было нельзя, мягкое до них не доходило, мягкое доходило потом, когда уже поздно. — Кто бережёт машину больше задачи — гробит и машину, и задачу. Кто не бережёт вовсе — гробит только себя, и быстро. Беречь надо ровно настолько, чтоб довести её до цели, отработать и привести назад. Этому я вас и буду учить. Не летать — вы летаете. Доводить и приводить.
Лагутин внизу ловил каждое слово ртом, чуть подавшись вперёд, готовый отозваться раньше, чем я договорю, — и в этой готовности было всё то же: вперёд, не дожидаясь. Терёхин не кивал — слушал, складывая, как складывают про запас. Был и третий, которого я начал различать тут, у машин: Зимин, коренастый, неговорливый, — он один не глазел на меня, а смотрел на руки оружейника у пушки, повторяя их движение своими, без приказа, будто примеряя к себе чужую сноровку; такие учатся медленно, но то, что выучат, держат намертво. Этих троих я уже различал; остальные пятеро пока шли в одну строку, как шёл их налёт в книжках.
Поднял я их на четвёртый день, когда оружие подбили по месту, машины облетали без молодняка свои механики, а погода дала ровный серый день без низкой обложки.
Поднимал не всех — четверых, по двое, парами, и сам шёл сверху на семёрке, чтобы видеть всех разом, как видит ведущий, а не как видит инструктор сбоку. Ковальчук сидел в задней — не для боя, ловить было некого, а для пары глаз: задняя кабина видела то, чего я с переднего не видел.
— Терёхин, Зимин — взлёт парой, дистанция полсотни, идёте за мной по кругу. Лагутин, Карасёв — следом. Высота сто. Не выше. Слышите — не выше.
— Понял, сто, — отозвался Терёхин ровно.
— Понял, — Лагутин, на полтона выше, чем надо.
Они оторвались тяжелее, чем отрываются обтёртые, — долго держали машины над полосой, боясь поднять нос, потом задирали разом, рывком. Я повёл их по широкой коробочке над площадкой, на ста метрах, показывая, что значит идти низко: как близко проходит земля, как быстро она бежит назад под крылом, как на этой высоте уже не успеваешь думать, а только делать: думать поздно. На бреющем живут не те, кто смел, а те, у кого руки делают раньше головы; этого в запасном не ставят, это ставится только тут, и не у всех успевает встать.