Над развилкой я повёл круг короткий, в три захода, без вчерашней долготы: цель того не стоила, а каждый лишний виток над двадцатками я теперь считал отдельно. Я навёл на тёмное пятно у обочины, где угадывалась плита миномёта, и пустил эрэсы залпом; следом дал из пушек короткой, на одном дыхании, и под носом встала пыль и щепа от разбитых повозок. Пахнуло жжёным порохом, под крылом провернулся опрокинутый передок и брошенный у самой развилки ствол. Первая пара отработала, вторая добила. Морозова с зелёным я снова пустил последними, по краю, по уже подбитому, и снова держал их в глазу всю дугу — не цель, не свой выход, а их.
Двадцатки потянулись по кругу, как тянутся всегда. На отвороте по Сошникову прошла очередь — близко, веером, перед самым носом, так что машину его тряхнуло воздухом разрывов. Я увидел, как его на долю секунды потянуло на прямую — туда же, куда вчера, прочь от ведущего. И как он вжал машину обратно в дугу Морозова, не дав себе уйти. Михаил сзади доложил: зелёный держится, идёт ровно. Морозов в эфир не сказал ничего; ему и не надо было.
Выдохнул я только на сборе. Шесть на курсе, заявка отработана, потерь нет. По моей плоскости в том вылете тоже прошло — а я за всю дорогу так и не глянул на пробоину ни разу: глаза держали зелёного. Вот этим эскадрилья его сегодня и вытянула.
Сели в десятом часу. Против вчерашнего у меня в разборе легли три ровные строки без оговорок: развилка отработана по заявке, Сошников держал пару от отрыва до сбора, бортов шесть — все на земле.
К вечеру Трофимов вызвал меня на КП — не по вылету. По вылету он звал к самолётам; «зайди, как освободишься» означало разговор, и разговор этот я знал наперёд со дня Тихонова.
В землянке КП пахло махоркой, керосином от лампы и сырой землёй, которую не просушивала ни одна печка. На столе под лампой лежала карта участка, прижатая по углам стреляными гильзами, поверх карты — наряд на завтра и пачка донесений за день. Трофимов стоял над картой, не садясь. Он думал стоя; садился, только когда решение было принято.
— Доложи по эскадрилье. Коротко.
Я доложил, как он любил, — не словами, цифрами. Шесть бортов исправных, считая мою латаную семёрку. Пар целых две: я с Захаровым, Гладков с Бабенко. Третья пара — Морозов и зелёный Сошников, сшита вчера, ещё не пара. Машина Панина третьи сутки на козлах, мотор не собран, к утру не обещают. Сёмин безлошадный, ждёт борт, которого нет. Боекомплект на завтра есть, горючее есть, прикрытие — пара Яков, и та на весь полк.
— Сошников? — Это он спросил отдельно, и спросил не про машину.
— Жив. Вчера вытащили из-под счетверёнок. Сегодня Морозов гонял его у стоянки — отрыв, сбор, где держать ведущего. К третьему вылету станет ведомым. К пятому — точно, если уцелеет до пятого.
— Вытащили. — Трофимов повторил это слово так, будто оно и было причиной разговора. — Садись.
Я сел. Он остался стоять — значит, решение ещё не принял, значит, будет говорить и будет слушать.
— Срок я тебе давал до пополнения, — начал он. — Пополнение пришло. Двое на полк, один тебе, зелёный. Срок вышел, капитан. Возвращаюсь к разговору.
Я не ответил. Начать этот разговор он имел право сам, по порядку, и перебивать его я не стал.
Он развернул карту ко мне и прошёлся по ней ладонью — широким, хозяйским движением, каким смахивают со стола крошки. На карте лежал весь полк, не одна эскадрилья. Коридор красным от Котлубани к Волге. Синие заявки земли вдоль северного фаса. Аэродромы, дальности, кружки зенитных позиций — тех, что мы знали, и пустые места там, где ещё не знали.
— Смотри, что у меня есть и что мне с этим делать.
Он считал вслух, тыча карандашом то в карту, то в наряд. Заявок земли на завтра три, по разным участкам, а машин на три заявки нет: дай в каждую эскадрилью по шесть — и то не наберётся. Прикрытие — пара Яков на полк, и её не делить, а кидать туда, где сегодня горячее. Пополнение зелёное, его водить за руку, а ведущих, кто водит, выбивает быстрее, чем штаб присылает. Ремонт стоит в очередь: до Панина ещё две машины по другим эскадрильям. Разбор вчерашних потерь не сведён — свести некому.
— Вот в чём дело. — Трофимов накрыл карту ладонью, всю разом. — Заместителя по лётной у меня выбило на днях: осколок в живот под Котлубанью, из госпиталя в строй не вернётся. Хороший был штабник, держал весь полк в голове до последней ленты. Пока он был, я мог думать о бое, а не о том, хватит ли завтра горючего; теперь свожу полк сам, по ночам, вместо сна перед вылетом. Таких не присылают — таких растят из тех, кто отлетал своё и научился считать не одну машину, а все.