— По левой пришло, — доложил Ковальчук. — Дыра по обшивке. Тяги целы.
— Принял. Ещё заход — и отход. Над балкой не висеть.
Мы дали ещё по одному, последнему. Вспышки у дальнего ската стихли — то ли накрыли расчёт, то ли он ушёл в укрытие, с воздуха не скажешь. Я собрал шестёрку и повёл на отход, к Волге, прижимаясь к дыму, чтоб укрыться в нём от зенитки. Двадцатка из развалин дала вдогон ещё очередь, мимо, и отстала: над Волгой она нас уже не доставала. Город отпускал так же неохотно, как держал.
Сели в полдень. Семёрку обошёл Прокопенко, нашёл дыру по левой плоскости — не степную аккуратную дырку от осколка, а городской рваный вход малокалиберного снаряда, с завёрнутым внутрь дюралем. Завёл в неё палец, повёл по краю, тронул заусенцы. Складка у рта залегла глубже: такую не заклеишь в одну консоль, надо разбирать и смотреть, что прошло под ней — лонжерон, тяги, бензобак. Достал ветошь, сложенную вчетверо, прошёлся ею по кромке, снимая копоть, чтоб видеть металл. К вечеру обещал сделать, если под обшивкой ничего не задето; а заденет — машина встанет, и завтра я полечу не на семёрке.
Передовой пункт отзвонился через час, когда я писал разбор — теперь я писал его сам, как велел Трофимов. Доложили: миномёты у дальнего ската замолчали, пехота на ближнем выдохнула, к балке немец на полдня поубавил. Помогли. Тот же сорванный голос сказал в трубку спасибо — коротко, по-фронтовому, будто извинялся, что отнял время. Но к вечеру, доложили, миномёты, похоже, перетащат — глубже в развалины, к самым нашим с другой стороны, и завтра попросят снова. И просить будут бить ещё ближе: немец, поняв, что по дальнему краю мы кладём чисто, прижмётся к нашим вплотную, под самые ракеты, чтоб мы не могли ударить, не задев своих.
В разбор я записал то, что было: заявка по миномётам у Сухой Мечётки выполнена пушкой; эрэсы не брошены — свои в полусотне метров, сброс держал до уточнения рубежа; одна пробоина по семёрке; потерь нет. И добавил строкой то, что будет: цель не снята насовсем, повтор будет, и повтор будет ближе.
Семьдесят метров сегодня оказались далеко. По тому, как немец жмётся к нашим, едва нащупаешь дистанцию, я знал: завтра попросят бить на полусотне. А послезавтра — ещё ближе.
Глава 7
«Пятьдесят метров»
Семёрка шла на город, и нос её был уже в дыму, когда я в последний раз проверил себя на одной мысли: пятьдесят метров.
Вчера на этой балке земля дала мне рубеж на семидесяти, и семьдесят я отработал, держа сброс до последнего; ночью немец перетащил миномёты глубже в развалины, к самым нашим, и утренний звонок с передового пункта попросил повтор — ближе. «Местами пятьдесят, местами меньше», — сказали в трубку, прежде чем я поднял группу. «Точку обложим ракетами с трёх сторон. Бейте в коробочку, между ракетами. Дальше ракет — немец, ближе — мы. Не промахнитесь, командир». Они сказали это не для красного словца: на пятидесяти метрах промах в нашу сторону — уже не промах, а свои. Вчера эти двадцать лишних метров позволяли ждать; сегодня их не было, и ждать было нельзя — надо было бить, и бить точно.
Оттого я и шёл сейчас к северной кромке города с одной пушкой и пулемётом под крылом, и эрэсов на консолях не было.
Снимать их я велел ещё на стоянке, у капонира, на ходу, пока оружейники возились с лентой. Не вешать вовсе. Там, где площадь — это полусотня метров с нашей пехотой, реактивному висеть на направляющих незачем; вчера я уже отставлял сброс на боевом, с полными консолями, и держал группу под зениткой, пока земля не дала черту, — сегодня черта была короче на двадцать метров, и соблазн я снял с машин руками оружейников, чтоб ни у кого он не остался под большим пальцем. Они переглянулись — снимать готовое перед вылетом не любит никто, — но реактивные сняли, и шесть бортов ушли к балке голыми по части площади и зрячими по части цели: пушкой и ШКАСом, короткими, прицельно.
Тогда же, у капонира, я и развёл им работу — не у карты, а по плоскости, рукой по обшивке: вот балка, вот точка, вот те пятьдесят метров, за которыми наши. Заходим по одному, не кругом, чтоб каждый видел свою цель и свой рубеж, а не след переднего; кто рубежа не видит — не бьёт, выходит и заходит снова.
Сошникову я сказал отдельно, отозвав на полшага:
— Идёшь последним. Бьёшь по уже обозначенному, и только если увидишь ракеты. Не увидишь — не бьёшь. Лучше пустой заход, чем заход по своим. Понял?