— Руль цел, — сказал он снизу. — Тягу не задело, маслопровод не задело. Тросы прошёл. К четырём будет.
Он выбрался из-под машины, вытер ладони о штанину и полез на стремянку к заплате. Рваные лохмотья дюраля по краю дыры откусил кусачками, ровняя гнездо под лист; приложил заранее выгнутый по месту кусок, прихватил на временные винты, прошёл сверлом под заклёпки — ряд за рядом, на ощупь точно отмеряя шаг между отверстиями. Заклёпки ставил по одной: поддёргивал снизу, расклёпывал сверху, и заплата садилась плотно, без зазора. Раз только рука с поддержкой задержалась дольше, чем надо, — он подержал её на весу, дал отойти и доклепал ряд медленнее обычного, не торопя того, что не торопилось само. Работа была не хитрая, тысячу раз деланная. И вот тут, на мелкой работе, на контровке тяги, пальцы его и подвели.
Он стал контрить — ставить шплинт на гайку тяги, мелкую работу, какую делают на ощупь, не глядя, пальцами. И пальцы на секунду не взяли. Контровочная проволока, тонкая, привычная, не далась: пальцы сошлись на ней и не сжали, будто рука на миг забыла, что держит. Он замер. Не вскрикнул, не выругался, не уронил — просто замер, глядя на свою руку так, как глядят на чужую. Потом взял проволоку второй раз, и второй раз она далась, и он законтрил гайку как надо, без задёра.
Я ничего не сказал. Лезть с заботой к старшине — всё равно что лезть с заботой к Морозову после Тихонова. Прокопенко сам сказал — не мне, а гайке, которую только что законтрил:
— Металл тоже устаёт. Дюраль не вечный: гнёшь его, латаешь, греешь — он держит, держит, а потом по нему трещина там, где раньше держало. — Он провёл пальцем по краю заплаты. — Вовремя смотреть надо. Пока трещина мелкая.
Старшина Прокопенко был механиком Соколова дольше, чем Соколов был его командиром.
Он встал за его машину осенью сорок первого и с тех пор не отдавал её никому — ни ту, что была до этой, ни эту, нынешнюю, двухместную, которую сам же помогал резать под заднюю кабину в августе, в дивизионных мастерских. Машины менялись; он оставался. Лётчик приводил машину битой — он чинил; лётчик уводил снова — он ждал. Так оно шло год, и за этот год семёрка не осталась на земле по его вине ни разу.
Себя на войне он не считал. Война была наверху — там, в дыму, под трассами, где капитан. Его дело было внизу: чтоб машина ушла к четырём и вернулась, а вернулась битой — чтоб ушла снова. Дело одно, маленькое, и он держал его так, как держат единственное, что у тебя есть.
А теперь руки. Он смотрел на свою правую ладонь — старую, в порезах и въевшемся намертво масле, знакомую, как собственное имя, — и не узнавал её. Про дюраль он капитану сказал. Про себя не сказал ничего: сказать было некому, да и незачем, пока семёрка уходила к четырём.
Он унял ладонь об колено, сжал её в кулак и разжал — проверил, держит ли, — и встал: впереди была вся ночь, а машин — шесть.
Ночь на стоянках шла своим счётом — не людьми, а машинами и тем, что в машины идёт.
У оружейников считали ленту. Не «сколько подвесить» — «на сколько хватит». Город съедал ВЯ вдвое против степи: бьёшь короткими, прицельно, заходов много. Заднюю Ковальчука кормили из того же скудного запаса — крупнокалиберную ленту привозили реже всего. На три вылета по полку. На два. Дальше — как привезут.
Привозили реже, чем тратили. Снаряжённых коробов к утру выходило меньше, чем просили борта; делили так: ведущим — полный, ведомым — сколько осталось. На второй вылет уже не хватало, и все это знали.
Баллоны со сжатым воздухом катили к капонирам. Один травил. Всё тот же, который день. Нового не дали. Его поджимали каждый вечер и ждали утра, когда он не даст давления и машина не запустится.
Масло грели на печах. Заплаты резали из того, что снимали со списанных бортов: нового дюраля не было. Латали машины машинами — снимали с мёртвых, ставили на живых, и каждая живая несла кусок какой-нибудь мёртвой.
Степь брала раз и отпускала. Город брал помалу и не отпускал. К середине сентября это считалось уже не в потерях — в том, что нечем латать, нечем заряжать, нечем менять. Готовность на утро у меня выходила шесть бортов — на поджатом баллоне, на снятой со списанного заплате, на ленте, которой на два вылета.