Захаров дал. Коротко, в две-три, не выцеливая — некогда было выцеливать. ВЯ прошла с недолётом, мимо, — но мессер этого не знал; он увидел перед собой не голую спину, а лоб штурмовика с тремя стволами, идущий прямо на него, и шарахнулся вверх, бросив Бабенко, не доведя атаки.
Кольцо встало.
Шесть машин пошли по кругу над степью, метрах на полутораста, нос в хвост, замкнутым кольцом — и держали его, как держат круговую оборону в окопе: спиной друг к другу, стволами наружу.
Держать кольцо оказалось работой руками и спиной. На вираже семёрку тянуло наружу, к мессерам, и я выгребал её обратно ручкой и ногой, не отпуская глазами хвост Гладкова, что шёл чуть выше и впереди: по нему я мерил свою дугу — не отстать, не наползти. Левая нога давила педаль так, что к третьему витку её повело судорогой, и я перехватывал нажим, не выпуская крен. Степь под крылом шла наклонно, бурьян и старые воронки катились мимо, и от этой косой земли, бесконечно бегущей по одному кругу, кружило в голове, как кружит, когда долго смотришь в одну точку с карусели. В наушнике шла короткая перекличка, не докладом, а одним дыханием — «держу», «иду», «на месте», — и шесть машин мерили друг друга по хвостам и тянули один общий круг, низкий и тугой.
Мессеры не ушли. Их теперь было видно обоих — отвалили вверх, собрались, и начали ходить вокруг нас по большому кругу, выше, выискивая, где кольцо прохудится. Они умели ждать. Они брали штурмовик сзади, в слепое, — а кольцо слепого сзади не оставляло: за каждым хвостом шёл чей-то нос. И мессеры кружили снаружи, два хищника над загоном, и ждали, пока загон откроется сам.
Время работало на них. У нас таяли горючее и высота; круг над степью — это не дорога домой, это топтание на месте под чужими глазами, в полусотне километров от своей полосы. Я вёл кольцо и считал в нём своих на каждом витке. Шесть. Бабенко, Захаров, Морозов, Сошников, Гладков — все в дуге, никто не вылез.
Первый зашёл на Морозова. Свалился сверху-сзади, в пике, рассчитывая дать в упор и проскочить, — но за Морозовым в кольце шёл Сошников, и зелёный сделал ровно то, что я просил: не погнался, не дёрнулся, а додержал свою дугу — и его нос как раз и оказался там, куда вышел мессер. Я видел его машину впереди в дуге: она шла ровно, ни на градус не довернув за тем, кто выполз ему почти под пушку и кого так хотелось достать. Сошников не успел нажать, опоздал на полсекунды, зелёный есть зелёный. Но мессеру хватило и того, что нос смотрел на него: он отвалил, не дав очереди. Кольцо его не пустило.
— Молодец, держи так, — передал я Сошникову. Больше ничего; хвалить в бою некогда, а это была не похвала — команда: держи так дальше.
Второй пробовал кольцо с другого боку — заходил то на меня, головного, то на Морозова, нащупывая, где дуга тоньше. На меня он свалился сверху, в расчёте, что головной на миг откроет хвост; но за мной в кольце шёл Гладков и поднял нос мессеру навстречу, и тот прошёл стороной, не дав очереди, и снова ушёл вверх. Я его в тот миг не видел — перед глазами был только хвост Гладкова, по нему я держал дугу, а свой хвост отдал тому, кто шёл сзади, и не оборачивался. Они кружили снаружи и пробовали то один бок кольца, то другой, и слабины не находили: слабины не было, пока каждый держал своё место.
Ковальчук бил из задней по тем, что входили в его сектор, — короткими, экономя ленту. Но он был один ствол, обращённый назад, на всю шестёрку; что входило в его дугу, он доставал, что не входило — нет, а не входило больше, чем входило. Турель не закрывала кольцо. Кольцо закрывало себя само.
На четвёртом витке немец поймал момент. Гладков на повороте чуть просел — мотор после ремонта тянул не ровно, машину на вираже повело вниз, — и Гладков отстал от Бабенко на полкорпуса, дал щель. В эту щель мессер и свалился, сверху-сзади, в упор. Кольцо за Гладковым было, ствол шёл следом, но немец дал раньше, чем его достали.
— По Гладкову! — крикнул Ковальчук.
Гладкова тряхнуло. Машину повело, мотор зачихал злее, по фюзеляжу и левой плоскости прошла очередь. Но Гладков удержал её в кольце — не вывалился, не потянул прямую, вгрёб обратно в дугу на трясущемся моторе. Я слышал в эфире, как он дышит — коротко, сквозь зубы, на каждом качке мотора, — и как держит машину силой рук там, где её тянуло вывалиться вниз, из дуги, под мессера. Мессер проскочил вперёд, под нос Бабенко, и Бабенко на этот раз достал — не насмерть, а так, что от немца пошёл жидкий дым, и тот потянул вверх и в сторону, к городу, выходя из боя.